Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

class="p1">Мосолов вошел, не сняв шубы, и от этого кабинет сразу стал теснее. Шуба была тяжелая, на лисьем меху, с воротником, поднятым до ушей, и в ней Петр Ильич казался еще шире, чем был. У порога он остановился, оглядел стол, бумаги, кружку, будто искал, за что зацепиться взглядом, и только потом сел в кресло, которое под ним скрипнуло и осело.

— Вы там в сенях кричали, что я не имею права держать ваших людей, — ехидно заметил Губин. — А вот я с вами не согласен, коли они закон нарушают.

— Панкрат у меня в передней пятнадцать лет, — Мосолов вытер платком шею. — Что бы он ни сболтнул спьяну, это не дело полиции.

— А уж это мне решать. Спьяну — оно обычно закон и нарушают. А тут даже и не спьяну было. Он полуштоф поставил и мужикам подливал, а сам пил мало. И слух пускал, от которого мужики злее становились и на улицу пошли.

Мосолов хотел что-то сказать, но поджал губы и промолчал.

— Вот его показания, — Губин повернул к помещику лист. — И еще один дворовый, кулыгинский, подтверждает, что свидетелем тому был. Я, Петр Ильич, исправник и за порядком поставлен следить. И мое дело не только бумагу составить так, чтобы ее в губернии не переписывали, но и чтобы вообще ту бумагу изводить не приходилось. А уж коли пришлось… Вот как здесь у нас складывается в одно слово: подстрекательство. Не к драке у кабака, а к бунту против воли государя. Вы понимаете, чем это пахнет? Отнюдь не штрафом.

Мосолов смотрел на лист, но читать, кажется, не стал. Пальцы у него на колене сжались в кулак, потом разжались.

— Панкрат — холоп, — сказал он. — Что с него взять? Он что услышал, то и повторил.

— Он БЫЛ холопом. Ровно до вчерашнего дня. А сегодня уже — свободный. Но это к слову. Правда в ином: он сказал, что вы его призвали в кабинет и велели, чтобы мужик зашумел. И еще сказал, что вы не сомневались, будто толпу разгонят. Казаки, говорит, есть.

— Мало ли, что мужик бает, — хмуро сказал Мосолов.

— Не мало ли, — покачал головой Губин. — Оно и раньше было, а сейчас и подавно — его слово в суде учтут. И свидетели есть, что не только он это исполнял, но и по вашему приказу делал.

В кабинете стало тихо.

Мосолов положил платок на колено и поднял глаза. В них уже не было ни злости, ни раздражения, только расчет, и Губин этот расчет узнал сразу, потому что сам жил им каждый день.

— Чего вы хотите, Василий Емельянович? — спросил Мосолов тихо. — Денег?

Губин усмехнулся и откинулся на спинку.

— Денег мне не надо, Петр Ильич. В губернии сейчас смотрят на наш уезд самым пристальным образом. Ни единый промах не простят, и мне в том числе. Ежели я у вас возьму рубль, завтра мне за этот рубль ответ держать перед губернатором, а послезавтра могу и чина лишиться.

Мосолов молчал, и по лицу его было видно, что он не верит сказанному: ведь не берут денег только те, кому уже заплатили другие или бессребреники, к которым Василий Емельянович не относился.

— Но кое-что вы сделать можете, — выдержав паузу, продолжил Губин. — И не для меня, а для дела. Комиссия в уезде учреждена, я в ней председатель. Мне нужны агроном и казначей. Люди не на месяц, а на год, причем самого лучшего образования и усердия. И жалованье таким положить не из чего: казна на это денег не даст, а без агронома артели — это стадо без пастуха, без казначея — книги без счета. Вы человек хозяйственный, вы это понимаете лучше меня.

— Стало быть, я вам должен людей содержать? — Мосолов даже привстал.

— Не мне. Комиссии. Агроному надобно тысячу двести в год, казначею восемьсот, да на разъезды двести. Итого две тысячи двести серебром. Деньги пойдут не в мой карман, а в уездное казначейство, с распиской и записью в книгу. Могу написать и так, что внесены они вами на нужды комиссии по собственной охоте. Тогда ваша фамилия будет стоять в бумаге не под подстрекательством, а под пожертвованием. Улавливаете разницу?

— Две тысячи двести, — повторил Мосолов, будто пробовал сумму на вес. — Это грабеж!

— Это год содержания двух людей, без которых реформа в уезде встанет, — сказал Губин. — А ежели встанет, то придут из Саратова другие люди, и с ними разговор будет уже иной. Они не договариваться, а спрашивать приедут. Разница, Петр Ильич, для вас большая.

Мосолов долго молчал. Потом снова взял платок и вытер шею, хотя в кабинете было холодно.

— А с Панкратом что будет?

— Если мы договоримся, то ничего, — пожал плечами Губин. — Бумагу с него я возьму, но как только вы деньги в казначейство под роспись внесете, так и уничтожу, будто и не было ее.

— А ежели я денег не дам?

— Тогда я отправлю эту бумагу в губернию сегодня же, — Губин взял перо и повертел его в пальцах. — И напишу, что вы, Петр Ильич, вместо содействия реформе чинили ей препятствие через дворовых своих людей. И фамилия ваша будет стоять в первой же строке.

Мосолов смотрел на перо. Одышка у него сделалась громче.

— Агронома я найду сам, — сказал он наконец. — У меня в Царицынском уезде знакомый есть, он по хлебу понимает. Казначея выписывать надобно из Саратова, тут я никого не знаю, в ком деньги не пропадут.

— Вот и выпишем из Саратова, — согласился Губин. — И чтоб человек был с аттестатом, а не с родней.

— С аттестатом, — проворчал Мосолов. — Две тысячи двести. За этакие деньги я мог бы трех приказчиков держать.

— Приказчики вас с каторги не вытащат, — Губин придвинул к себе чистый лист, обмакнул перо и заговорил, как о деле решенном. — Деньги привезете к среде, не позже. Не мне, в казначейство. Расписку возьмете и мне покажете. И еще, Петр Ильич: дворовых я отпущу сегодня, но в питейный они больше не пойдут. Ежели кто из ваших людей еще раз в такое место сунется, я буду смотреть на это