Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

class="p1">Вскоре Карл Шваб был назначен форарбайтером цеха. Он предложил мне стать наладчиком станков.

«Отдавать свой опыт врагу? Ни за что», — подумал я, но решил на всякий случай посоветоваться с товарищами.

— Берись, — сказал Поляков. — Ведь предлагает-то Карл Шваб!

И я стал так «налаживать» станки, что мне то и дело приходилось возвращаться к ним снова. Карл Шваб в присутствии эсэсовских мастеров кричал, ругался, иногда награждал меня затрещиной, но все это я сносил спокойно, понимая, что без маскировки не обойтись.

Вскоре от Карла Шваба поступило ответственное задание. Надо было вывести из строя револьверный станок. Требовалась ювелирная работа. Заключалась она в том, чтобы осторожно перетянуть гайку, регулирующую кулачки фрикциона. Если потом резко включить рукоятку, станок может поломаться. А это значит, что мы если и не сорвем, то задержим военный заказ на изготовление десяти тысяч колпачковых гаек.

Я возился с наладкой часа два, а Карл все это время нервничал, изредка подходил к станку. Было известно, что станок после наладки будет принимать мастер-эсэсовец. И мы с тревогой ждали, чем все это кончится.

Наконец мастер пришел, обработал несколько гаек и сказал:

— Ист гут!

Потом он подозвал к себе узника-итальянца, чтобы показать, как надо работать.

— Надо уметь работать быстро, — сказал фашист и резко нажал рукоятку.

В станке что-то хрустнуло, он остановился. Открыли коробку и обнаружили: сломались два кулачка фрикциона.

— О, черт возьми! Что вы наделали?! — завопил Карл Шваб.

Эсэсовец ударил меня по лицу, но Карл Шваб закричал:

— При чем здесь он?! Вы сами только что обработали четыре гайки!

Мастера тут же вызвали к начальнику, и больше он в цех не вернулся. Его отправили на фронт, которого эсэсовец так боялся.

Карл знал, что кулачков в запасе нет, и изготовление партии колпачковых гаек было задержано на десять дней.

В конце смены этого памятного дня ко мне подошел Отто Гопман и пожал руку:

— Поздравляю. Чисто сработано!

Был доволен мною и Володя Фищуков.

Дела и характеры

Наш друг Фищуков все реже и реже навещал нас по вечерам.

— Где ты пропадаешь? — спрашивали мы у него, но он уклонялся от прямого ответа.

— Хожу на свидания, хотя девушек здесь и нет… Если одно дело получится, тогда расскажу.

Подробностей мы так и не узнали. Но, повстречав однажды в лагере Алексея Кулева, узнали кое-что любопытное.

— Как ты, Алексей, снова оказался здесь? — спросили мы отощавшего, бледного Кулева. Он едва стоял на ногах.

— Известный вам парень выручил. Вы, может быть, слыхали, что кирпичный завод — это ад в аду. Я уже не надеялся живым оттуда выйти, как вдруг получаю через новичка записку от Володи Фищукова: «Тебе скоро помогут». И действительно, через пару дней меня отправили в лазарет центрального лагеря. Вот немного отлежался и могу уже ходить.

Впоследствии выяснилось, что Володе удалось спасти Кулева благодаря связям форарбайтера «Урмахерей» Пауля Глинского. Он еще в детстве был увезен родителями в Германию, но в душе остался большим другом России.

Вскоре и мы с Гильманом познакомились с Паулем Глинским. Это был среднего роста шатен, с добрыми серыми глазами. Он всегда с большим волнением вспоминал свое детство и мечтал вернуться после освобождения в СССР.

Глинский был освобожден от вечерних поверок. У него везде были друзья: в шрайбштубе, на главной кухне, в продовольственных складах и в лазарете. Он был обласкан и эсэсовцами, которым дарил золотые цепочки или бриллианты, поскольку ему, как немецкому подданному, было доверено разбирать часы, отобранные у заключенных, вынимать часовые механизмы из футляров, а золото, серебро и платину прессовать и отправлять в берлинский имперский банк.

Через Володю Фищукова Глинский передавал нам продовольствие и сигареты. Помогал он и другим, за что, очевидно, и попал осенью 1944 года в специальный политический изолятор — блок № 58, а оттуда выслан на уничтожение в Маутхаузен.

Мужественную доброту Глинского нам никогда не забыть. Вспоминается осень 1943 года, канун годовщины Великой Октябрьской революции. Мы с Гильманом страстно мечтали отметить светлый день рождения нашего государства, но, как это сделать, не знали.

И вот наступило седьмое ноября. Было воскресенье, все узники работали только полсмены. Фашисты, конечно, знали, что значит для советского человека этот день, и решили поиздеваться над нами.

Прежде чем распустить заключенных после поверки, нам скомандовали:

— Русские и украинцы! Остаться в строю!

И мы все, шесть — семь тысяч ротехефтлингов, («красных арестантов») стояли еще два часа на холодном, пронизывающем ветру, под наведенными на нас пулеметами. Злость переполняла сердца. Но что мы могли поделать? И все же не одними огорчениями был наполнен тот день. После поверки нас ждал сюрприз.

— Пауль пригласил нас в часовую мастерскую на угощение, — обрадовал нас Володя Фищуков. — Но с условием: заходить с интервалами, поодиночке и говорить только шепотом.

В часовой мастерской нас ждали, собственно, два сюрприза. Первый состоял в том, что мы познакомились наконец с Борисом Мещеряковым, о котором так много хорошего рассказывал Фищуков. Вторым сюрпризом были три бутылки морса, два десятка картофелин, эрзац-колбаса, хлеб, свекловичный мармелад и две коробки сардин, подаренных Паулю каким-то норвежцем. Давно мы так не пировали!

Пауль предоставил слово Владимиру Фищукову, и тот обрадовал нас очередными фронтовыми новостями: советские войска вернули Родине Киев и Фастов, а за летнюю кампанию 1943 года уничтожили 144 немецких дивизии. Многие из нас вскочили, шумно выражая свою радость, но Глинский остепенил нас:

— Тихо, тихо, друзья, мы не в Москве!

В конце такого своеобразного торжественного собрания Пауль разрешил шепотом исполнить «Интернационал» и сам стал дирижировать. Мы прошептали самые дорогие для нас, самые рискованные в лагере слова и по одному вышли из барака.

Алексею Кулеву удалось с помощью Глинского избежать возвращения на кирпичный завод. Его включили в команду оружейно-ремонтной мастерской, где работал я, и поставили на место умершего фрезеровщика.

— Справишься с этой работой? — строго спросил фашистский мастер.

— Конечно, справлюсь, — с деланным спокойствием ответил Кулев.

Он заведомо лгал и знал, что понесет суровое наказание, если ложь будет обнаружена.

Для Кулева наступили тревожные дни. И если бы не самоотверженная помощь Алексея Гамаюна, он вряд ли выдержал бы испытание. Гамаюн до тех пор делился с Кулевым «сверхплановой» продукцией, пока тот не освоил профессию фрезеровщика.

Все это, конечно, не могло ускользнуть от внимания помощника мастера, искалеченного на фронте ефрейтора Вальтера. Но он молчал. Этот парень, настроенный к нам весьма доброжелательно, был исключением среди молодых эсэсовцев, чем наши люди и не преминули воспользоваться.

У нашего друга Кулева был приятный бас, а Фищуков рекомендовал нам знакомить иностранных