Читать книгу - "Аллей-уп. Том 3 - Владислав Викторович Порошин"

На этом месте мои глаза буквально полезли на лоб. Так как при всём уважении к Сальникову я настрелял в тех же 22-х играх — 907 очков. Но, по всей видимости, за два моих скандальных интервью председатель Федерации баскетбола Николай Семашко решил сделать вид, что такого баскетболиста как Михаил Юрьев в стране просто не существует. «Вот это поворот. Вот это финт ушами», — мысленно усмехнулся я.

Дальше в статье шло перечисление лучших игроков отдельных команд. У нас им стал Александр Белов. В ЦСКА — Жармухамедов. Хотя как по мне, то лучшим среди армейцев являлся Сергей Белов. То есть Сергей Саныч тоже чем-то разозлил председателя Федерации баскетбола и остался без личных наград. Затем в московском «Динамо» приз лучшего отдали Александру Болошеву, почему-то прокатив мимо этого звания сильнейшего игрока бело-голубых и кандидата в сборную СССР — Владимира Жигилия. Затем в киевском «Строителе» лучшим был признан Сальников. И далее по списку: в «Жальгирисе» — Жукайтис, в «Статибе» — Гирскис, в «Динамо» Тбилиси — Коркия, в РТИ — Гузик, в рижском СКА — Жвигурс, в «Калеве» — Крикун, в «Уралмаше» — Смирнов, и наконец, в ереванском СКИФе — Застухов.

На этом баскетбольная рубрика резко обрывалась жирной типографской чертой. И в этой рубрике не было ничего о нашем финальном поединке, когда мы героически доигрывали матч вчетвером против пяти игроков ЦСКА. Ни слова о том, что Миша Силантьев вышел на паркет с травмой спины и просто еле-еле ходил по площадке. Ни строчки о безобразном судействе. И ни одного намёка на то, что пять игроков «Спартака» ни за что ни про что два дня просидели в московской КПЗ.

— Что интересного пишет спортивная пресса? — спросил инспектор Чванов и придвинул ко мне кружку горячего чая и два бутерброда с сыром.

— Стабильности в мире как не было, так и нет, — недовольно буркнул я и, скомкав эту газету, выбросил её в мусорное ведро.

— Однако, сурово вы, Михаил, поступаете с советскими газетами, — усмехнулась Алла.

— Не люблю, когда перевирают факты, игнорируют правду и держат людей за дураков, — тяжело вздохнул я и сосредоточился на поедании бутербродов.

— И что в твоём спорте не так? — усмехнулся Николай Чванов.

— В нём нет ни слова о нашем финальном поединке, — ответил я, указав пальцем на кухонное мусорное ведро. — Пятерых наших парней ни за что посадили в КПЗ и вынудили нас играть вшестером, плюс травмированный Миша Силантьев. И если сейчас об этом вопиющем случае промолчат, то завтра этот беспредел повторится снова.

— В США значит всё по-другому? — недовольно уставился на меня Чванов.

— В Штатах, когда меня по надуманному предлогу продержали в полиции и не пустили на матч против «Нью-Йорк Нетс», то об этом написало сразу несколько независимых газет, — протараторил я. — А мэр города Нью-Йорка, тоже через газету, принёс официальное извинение нашей сборной команде. Да — результат игры не пересмотрели. Но о проблеме сказали вслух, и создался прецедент.

— А что такое — прецедент? — заинтересовалась Вера.

— Это некое знаковое событие, на которое можно будет сослаться в будущем, — буркнул я. — Если какого-нибудь спортсмена ещё раз задержат как меня за плохо пропечатанную цифру или букву, то этот спортсмен заявит, что такой случай уже был. И что у вас теперь будут неприятности от мэра города и независимой прессы.

— В этих Штатах вся судебная система буквально помешана на прецедентах, — поддакнул Чванов, и мы скользкую баскетбольную тему замяли. В конец концов наш маленький отряд приехал в Выборг по совершенно другому поводу.

* * *

— Чё с зубами-то? — захихикал мой напарник Дмитрий Кривопусков, когда мы вечером следующего дня с красными повязками на рукавах шли вдоль здания училища гражданской авиации или проще говоря ВАТУГи.

Уже вовсю горели уличные фонари, но такой непроглядной тьмы, как на берегу Чёрного моря здесь в Выборге не было. Само по себе северное небо было как-то светлее. Что касается погоды, то двенадцать градусов тепла очень даже располагали к вечерним прогулкам.

— Не знаю я, что с зубом. Болит и щёку раздуло, — проворчал я, поправив повязку на щеке.

— Чё ж ты тогда на дежурство попёрся? — хмыкнул Кривопусков, высокий, чуть выше 180-и сантиметров ростом, и симпатичный молодой человек.

— А я — комсомолец. И не по бумажке, а по убеждениям, — с гордостью сообщил я, играя наивного здорового простака.

В подтверждении своих слов я указал на комсомольский значок, что крепился на лацкане моего тёмного пиджака. И вообще, я сегодня оделся как можно проще — никаких адидасовских кроссовок и американских джинсов. На мне, поверх тонкого свитера, сидел мешковатый костюм с широкими штанами. А на ноги я надел ботинки на толстой подошве. И кстати, эти грошовые ботинки неприятно натирали мои бедные пятки.

— Ну, если ты — комсомолец, то командуй — куда дальше? — улыбнулся Дмитрий Кривопусков, когда мы остановились на перекрёстке.

Впереди маячил стадион, где студенты ВАТУГИ гоняли футбольный мяч. А если повернуть налево, то улица начинала идти в гору к зданию средней школы. Поэтому я почесал затылок и про себя ещё раз повторил план операции: «Сейчас у школы мы встретим Аллу в короткой игривой юбочке. И она, как малоопытная молоденькая школьная учительница, что засиделась допоздна, попросит проводить её по улице Стрелковой к новенькой панельной пятиэтажке». Сложность была в том, что тут идти-то всего триста метров. И за время этого короткого пути Алла должна была нашего предполагаемого маньяка как следует раззадорить.

— Пошли вверх, — я кивнул в сторону школы и сам же пошагал вперёд. — Слушай, Дмитрий, я вижу, что ты симпатичный парень. А чё всё ещё не женат?

— А на кой? — тихо засмеялся Кривопусков. — Я — свободный человек. Гуляю, когда хочу и с кем хочу. Да и потом у меня работа не для размеренной семейной жизни. Случаются и ночные выезды, и длительные командировки. А ты почему не женат?

— Молодой ещё, — пробурчал я. — Меньше года как из армии пришёл. Присматриваюсь тут к одной.

В этот момент я заметил Аллу, которая вышла из здания школы и посмотрела в нашу сторону.

— Ты давай быстрее присматривайся, а не то, если хорошенькая, уведут, — хмыкнул мой напарник. — Я ведь до армии тоже встречался