Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Дом записать можно? — Я перевёл взгляд на свободную строку в Книге.

— Можно. — Надежда Аркадьевна кивнула. — Очков гость не приносит.

Дениса, значит, можно взять в Дом гостем. Очков не принесёт, зато шуму — сколько угодно.

— Ещё вопрос, — сказал я. — Горохова из Дома быта говорит, что мастера возили невостребованное Тамаре Павловне Соколовой на Ильича. Тот первый раз, о котором вы говорили, — это вы нашу витрину, на Ильича, вписывали за ней?

— Потом, Максим. — Надежда Аркадьевна снова взяла перо. Второе «потом» про одну и ту же витрину. Ладно, я терпеливый, но счёт этим «потом» тоже веду.

* * *

Валентина Петровна и Гриша пришли в зал через свою витрину, из «Мехов», в половине первого. Валентина Петровна была в праздничной кофте с брошкой, Гриша в том же фартуке. Дверь из приёмной в зал стояла открытой настежь. У стола Надежды Аркадьевны я сказал им всё коротко, как есть:

— «Ладья» хочет, чтобы вещи с ваших полок и из ваших ремонтов шли к ней в кассу. А я хочу, чтобы они шли в руки. К хозяевам и к тем, кому они нужны, а не к тому, кто больше даст. Поэтому предлагаю свой Дом. Ваши очки остаются вашими: уйдёте — унесёте с собой. А в строке Дома они складываются, и с такой строкой в зале уже считаются. Поодиночке никому из нас наверх не выйти, а сообща можно. К тридцатой ночи поднимем строку выше «Ладьи»: у кого она выше всех, тому Молоток, а с ним торги круглый год у каждой двери Дома, и у вашей витрины тоже. Глава — я. Решать за вас не буду.

— А с выселением двадцатого что? — спросила Валентина Петровна.

— Пока не знаю. — Я посмотрел Валентине Петровне в глаза. — Но решать будем вместе, а не каждый со своей папкой.

Валентина Петровна поправила брошку.

— На «Ладью» горбатиться — нашли дуру. — Она вскинула подбородок. — А на тебя, деточка, поработаю. Пиши.

Гриша вынул из фартука папку Кирилла и сложил её ещё раз, вчетверо.

— Я утром Зуле позвонил. Про сорок тысяч сказал. Она спрашивает: кто нас выселяет? Я говорю: похоже, те же, кто деньги суёт. Она говорит: Гриша, ты у того, кто тебя на улицу выставил, с руки есть будешь? — Он сунул сложенную папку обратно в карман, как ненужный чек. — За капельницы сам заплачу — как-нибудь вытяну. И меня записывай.

Сбоку кашлянули. Рядом стоял Шумилов, плотный, в свитере с оленями, и смотрел на Книгу.

— Беляев. Слышу, ты Дом собираешь. — Шумилов подошёл к столу. — Вписывай и меня.

— Вы же, говорят, всегда один ходите. — Я повернулся к Шумилову.

— Ходил. Мне никто двадцать два очка за спасибо не давал. А ты дал, да ещё свои две тысячи с галереи кинул. — Он протянул руку. Ладонь у него была широкая и жёсткая, как у грузчика. — Долг платежом. Двести два очка у меня за год — забирай в строку.

Я пожал ему руку.

— Название? — спросила Надежда Аркадьевна.

— «Дом быта». — Я оглянулся на Валентину Петровну и Гришу.

Валентина Петровна ахнула, а потом засмеялась, прижимая ладонь к брошке:

— Деточка! Нас выселяют, а мы на табло!

Гриша улыбнулся в усы второй раз за сутки. Надежда Аркадьевна не улыбнулась совсем и записала: «Дом быта. Глава — Беляев», а ниже вписала Горохову, Шарипова и Шумилова.

Внизу табло погасла строка «Беляев — 105». Новая строка загорелась выше, через полтабло:

«Дом быта (Беляев) — 557».

Сто пять очков моих, двести два Шумилова, остальные двести пятьдесят Валентина Петровна с Гришей натаскали за год по мелочи. Пятьсот пятьдесят семь. «Ладья» висела наверху со своими тысячами, и до неё было как до Москвы пешком. Но эта строка была наша.

— Дом быта! — заорал Жека от «Трёх полос» и задрал на стол ногу в кроссовке. — Приёмщик, мне кроссовки прошьёшь?

— Прошью. — Я посмотрел на Жеку. — Ровно.

У «Медного квадрата» Мухин утёр глаза рукавом:

— Дом быта! Мне там в восемьдесят третьем брюки на свадьбу сожгли! — Он хлопнул ладонью по столу. — Утюгом!

— Это не я была, Боря! — крикнула ему Валентина Петровна через весь зал. — Это химчистка!

«Квадрат» грохнул так, что помощник в чёрном обернулся. Шумилов хохотал, держась за оленей на животе. Я улыбался до ушей.

Гладких переждал смех и подошёл, как подходят поздравить на чужом юбилее.

— Хорошее название, Максим. Тёплое. — Он глянул на Валентину Петровну, потом снова на меня. — Я в таком Доме быта первый костюм шил. Жаль, такие здания нынче недолго стоят.

— Заходите, пока не выселили. — Я посмотрел в глаза Гладких. — Хотя вы, кажется, в курсе, до какого числа.

— Я слежу за рынком недвижимости. — Гладких улыбнулся.

Валентина Петровна демонстративно отвернулась к Надежде Аркадьевне.

Под лацканом у него висела плашка часов. «Отстают: 47 минут». Число не дрогнуло. Следить он следил, это правда. Гладких кивнул мне и вернулся к своему столу.

* * *

Остаток смены я досиживал в магазине.

Телефон зазвонил в семь двадцать. Лариса.

— Я всю ночь не спала. — Она вздохнула в трубку. — Вчера в десять вечера Кирилл из «Ладьи» ко мне домой приезжал. К подъезду.

— С деньгами? — спросил я.

— С договором. — Лариса ненадолго замолчала. — Не только на самовар, Беляев. На магазин. Весь: дело, товар, оборудование, витрина. И самовар. Четыреста тысяч. А триста за один самовар, говорит, больше не предлагает: теперь или всё, или ничего.

Ровно её долг, до рубля. Кто-то ему эту сумму назвал. Или посчитал.

— Подпишешь? — Я крепче сжал телефон.

Лариса помолчала. Я слышал её дыхание. Где-то рядом капала вода.

— Он приедет в магазин. — Лариса выдохнула. — С нотариусом. Сегодня, в полдень. — И вдруг добавила тем же голосом, каким называет покупателю последнюю цену: — Приходи к двенадцати. И ручку свою возьми.

Она положила трубку.

Я стоял с телефоном в руке и смотрел на самовар. Кран у него был помятый, а плашка, повёрнутая ко мне, говорила то же, что и в ту ночь, когда я впервые её прочитал: держит дверь для своих.

Этой ночью нас, своих, стало четверо, и на табло появилась