Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

Стоит внимательнее присмотреться к этим основополагающим жестам, как становится понятно, что речь здесь идет о плетении сетей, потому что загоны и корзины можно рассматривать как ячейки сети, которую эти люди раскидывают вокруг себя. Все прочие трудовые жесты: изготовление оружия, шлифовка кремня, рисование и погребение – можно понимать как вариации плетения сетей, то есть как раз охоты и собирательства. Основополагающее настроение вот-бытия, которое манифестируется в подобных его жестах, – это выжидание. Кроме того, охотник, как и собиратель, живет в прыжке, готов броситься на добычу, а разница между охотой и собирательством, между ловлей животных и ловлей растений, которая считается изначальным разделением труда между мужчиной и женщиной, проявляется как разница в ритме выжидания. При этом важно зафиксировать, что выжидание у человека в точности обратно выжиданию у хищника. Хищник подкрадывается к добыче, чтобы захватить ее врасплох. Человек ставит ловушки и удивляется попавшейся в них добыче. Хищный зверь подстерегает в природе и как природа, а также подстерегает человека, потому что для хищного животного человек ничем не отличается от другой добычи. Человек подстерегает природу извне, потому что сам он не в ней, а кроме того, он отличает – извне и во время установки ловушек – оленей от коров, ягоды от яиц. Чтобы устанавливать ловушки, то есть чтобы существовать, он должен классифицировать, а значит, «эк-зистировать» (ek-sistieren).

Классифицирующее выжидание животных мужчиной и классифицирующее выжидание растений женщиной – отличительная черта человека едва ли не всё то время, что он живет на Земле. Палеолитический философ экзистенции, вероятно, мог бы предложить следующий анализ вот-бытия: люди – это существа, которые отличаются от всех остальных тем, что подстерегают природу, находясь снаружи, и делают они это посредством двух методов: зоологии как мужского и ботаники как женского метода. Чего, впрочем, философ экзистенции знать не может, так этого того, что подобная человеческая экзистенция возможна лишь постольку, поскольку и покуда природу можно подстеречь, то есть покуда она представляет собой тундру. Человек – существо противоестественное, он экзистирует, потому что, находясь в тундре, противопоставляет себя ей. К моменту, когда наличное бытие «человека» подходит к концу, то есть примерно десять тысяч лет назад, и вокруг него становится всё больше деревьев, а тундра начинает превращаться в тайгу, человек больше не может и не должен «экзистировать». Он не может, потому что в лесу трудно плести сети, а значит, и классифицировать; и не должен, потому что в лесу человек может найти пропитание, не подстерегая природу. Именно амбивалентность дерева позволяет вернуться в лоно природы, но в то же время оно как раз не та природа, в противопоставленности которой человек есть человек. С экзистенциальной точки зрения природа – это трава, а человек – травоядное, и этому обстоятельству натурфилософы, экзистенциалисты и экологи уделяют недостаточное внимание.

Зато мезолитические мыслители оценили его по достоинству. Вторжение дерева в мир открыло три стратегии, которые мы только начинаем понимать. (Как можно надеяться уже сейчас понять, какие стратегии открывает вторжение машин в мир?) Первая стратегия: жить с деревом, в дереве и посредством дерева, тем самым вернувшись в доэкзистенциальную ситуацию (в рай). Вторая стратегия: избегать деревьев, преследовать зверей в отступающей тундре и пытаться экзистировать дальше. Третья стратегия: противопоставить себя дереву, сжечь или повалить его, дабы расчистить место для травы и экзистировать дальше. Ни одна из стратегий не привела к успеху, но провал имел три разные формы. Признание дерева привело не в рай, а к так называемым примитивным культурам. Избегание дерева привело не к продолжению охоты, а к животноводству и пастушеству. А борьба с деревом привела опять-таки не к продолжению охоты, но к сельскому хозяйству, то есть к присущей нам форме экзистенции. Как жесты охотника в тундре превратились в жесты рыболова на Амазонке и пастуха в тайге – вопрос захватывающий. Но наша тема – как эти жесты оказались вывернуты наизнанку и превратились в жест посадки растений.

Жест посадки растений – о чем древние знали, а мы позабыли – это увертюра к жесту ожидания. Засыпав семена землей, человек садится и ждет. Латинское слово colere, от которого произведено слово cultura, означает не только «пожинать», но и «ухаживать», то есть внимательно ждать, оберегающе ждать, а слово agricultura – не только сажать растения и пожинать, но и прежде всего ревниво и алчно стеречь. Это выглядит как выжидание на охоте и собирательстве, но на деле это перверсивное переворачивание выжидания. Потому что здесь дело не в том, чтобы, как при выжидании, плести сети и расставлять ловушки и затем удивляться, а в том, чтобы инсценировать процесс, который неизбежно приведет к намеченному результату. Удачная охота – это удача, которую невозможно предвидеть, а неудачная охота – это норма. Неурожай, напротив, это непредвиденная неудача. Выворачивание наизнанку выжидания – в ожидание, напряжения – в послабление, страха смерти – в предусмотрительность, то есть превращение непредвидимого в неизбежное – вот что существенно для выворачивания наизнанку охоты и собирательства, которые превращаются в посадку растений. Как известно, растениеводство – это корень владения и войны, то есть ожидания в смысле настаивания на своем.

Чтобы уметь сажать растения, недостаточно, как утверждают тривиальные попытки объяснения, «случайно» пронаблюдать, как рассыпанные семена начинают прорастать в местах охоты. Прежде нужно уже было решить подвергнуть лес отрицанию, выкорчевать его. Не только палка-копалка и плуг, но и по меньшей мере огонь и топор относятся к орудиям растениеводства. И это заметно в тропиках (и, пожалуй, в сибирской тайге), но об этом лицемерно позабыли там, где леса перестали быть врагом. Сажать растения означает выкапывать отверстия, чтобы заставить природу стать противоестественной («окультурить» ее), и эти отверстия располагаются в тех местах, где некогда стояли деревья. Словом, сажать растения означает выкорчевывать деревья, чтобы в образовавшихся прогалинах могла вырасти трава. Тот факт, что позднее стали сажать не только травы, но и деревья, ничего не меняет – он лишь показывает, насколько сущность посадки растений была скрыта привычкой и мифологизацией. Римляне знали, что такое агрикультура: господство над природой посредством присоединения леса к дому (domus), то есть увеличение охвата земли (orbis terrarum). Поэтому для римлян культура, империализм и господство синонимичны не только жесту посадки растений, но и жесту упорядочивания (legislatio), поскольку упорядоченные ряды посаженных трав превращают неожиданное в неизбежное, выжидание – в ожидание, а настоящие земледельцы – это легионеры (о чем еще в XIX веке знали колониальные власти, для которых колонизация была синонимом культивирования, а земледелец – легионера). Осознание этой основополагающей установки жеста посадки растений – а именно