Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— сказал я просто, как очевидную вещь. — А лодей у тебя, бают, не осталось. Сгорели лодьи. Так что клинков на луг можешь хоть тысячу выгнать — толку-то. Вода не земля, по ней пешцем не ходят. Выходит, брать мыт тебе нынче нечем. Зубов нет.

Я повернулся к нему.

— Общая теперь река, Изяслав. Кто по ней ходит, того и река.

Тишина над ковром налилась. Князь сидел, положив руки на подлокотники, и молчал. Я показал ему пустой капкан — и он это понял раньше собственных ближников. Всё войско за его спиной прямо сейчас не значило ничего, потому что у неё нет лодьи под ногами.

Молчал он долго. Пережёвывал. А потом подобрался в кресле и заговорил барским голосом, с ленцой. Чем-то меня облагодетельствовать решил.

— А ты мне глянулся, речной. — Он огладил бороду. — Дерзок, да не глуп. Такие люди мне надобны… Слушай же мою милость. Беру тебя на службу. Ко мне пойдёшь, под мою руку. Корм положу, двор дам при волоке, людишек твоих пристрою. Служи честно — а там, глядишь, и в ближники выйдешь. — Он откинулся, довольный собой. — Цени, безродный. Иным такое за всю жизнь не выпадает.

Мои сзади не шелохнулись. Только Волк издал носом короткий звук — как перед дракой или перед смехом, у него не разберёшь.

А я поглядел на князя и вдруг вспомнил.

— Слушай, князь, — сказал я. — Историю тебе расскажу. У нас на севере сказывают… Жил один мужик. И была у него собака — злющая, здоровенная, весь двор в страхе держала. И повадился к нему во двор медведь. Раз пришёл — курятник разнёс, два пришёл — корову задрал. Собака брешет, рвётся, а толку нет: медведь её и не замечает. Ну, мужик тот думал-думал, да и вышел к медведю на третий раз. Встал посреди двора и говорит: слышь, медведь. А иди-ка ты ко мне на цепь. Собакой моей будешь. Корм положу, конуру справлю. Цени — иным псам такое за всю жизнь не выпадает.

Я помолчал.

— Как думаешь, князь, чем кончилось?

Тишина стояла такая, что слышно было, как на плёсе, у «Разящего», плеснула рыба.

И тут не стерпел один из ближников. Молодой, из тех, что стояли по левую руку, — красавец в узорной брони, с золотой гривной на шее. Его прорвало, он шагнул вперёд, и рука его легла на рукоять топора:

— Да что ж это!.. Ты как с князем говоришь, пёс речной⁈ Тебе честь оказывают, а ты!..

— Тебя не спросили, — сказал я, не поворачивая головы.

Молодой остался стоять с открытым ртом и рукой на рукояти, ни туда ни сюда. Махать железом ему никто не велел, а слов у него больше не было. Постоял. И убрался за спины — под взглядами своих же.

Изяслав за всё это время не шевельнулся, только рожа его наливалась дурной кровью.

— ВЗЯТЬ!!! — Он вылетел из кресла, и кресло опрокинулось за его спиной. — Взять псов! В железа!!!

Караул кинулся к нам с копьями наперевес. Ближники рванули оружие, от коновязей бежала гридь, и над всем этим набирал силу рёв двух сотен глоток.

Я набрал полную грудь и крикнул через плёс — во всю капитанскую глотку:

— ХВО-О-ОЩ!!! МУЗЫКУ!!!

С воды долетело счастливое «ща-а!..».

И грохнуло.

Гром ударил через плёс. Ядро легло в берег шагах в двадцати от шатра. Дёрн, комья, пыль, — всё это полетело веером, и застучало по земле и по шатру.

Бегущие встали, как в стену упёрлись.

А потом берег бросился на землю. Караульные, гридни, дворня у костров — повалились кто ничком, кто на четвереньки. Кони рвали коновязи, и над всем оседала пыль да звенела тишина, что стоит в ушах после пушки.

Мои не шелохнулись. Их этим громом было не удивить — они под ним жили.

Я поглядел на князя.

Изяслав стоял у опрокинутого кресла. На ногах устоял, отдам должное. Только держался рукой за грудь, и лицо у него было серое.

— Вот теперь я понял, как с тобой дела вести, — сказал я. — Никак. Званых гостей хватать — это тать с княжеским прапором… Так что запомни, повторять не стану. Сиди на своём волоке. Носа на реку не суй. Встречу на воде — голову твою на мачту повешу, будет заместо прапора.

Князь молчал. Грудь его ходила ходуном.

— А теперь главное, за чем сходил. — Я поднялся с бочонка и оправил плащ. — Должок у тебя перед нами, князь. Давний. Только взыскивать его буду не я.

И я повёл головой влево.

Бес поднялся с бочонка.

Он прошёл вперёд на самую траву перед ковром. Встал против князя, постоял. А потом поднял руки и снял шлем.

Волосы упали ему на лоб. Он мотнул головой и повёл глазами по свите князя.

И нашёл.

— Ты, — сказал Бес.

Глядел он на сотника из левой пятёрки. Тот был немолод, грузен, с сивой бородой во всю грудь. Стоял среди прочих, ещё не отошедший от пушечного грома, и под Бесовым взглядом начал сереть.

— Не признал? — Голос у Беса был ровный. Страшнее ора был этот голос. — А ты приглядись, Сыч. Лодья гребная, полста вёсел. Я на третьей скамье сидел от кормы. А рядом малец. Стёпкой звали.

Сотник молчал. Глаза его пошли по сторонам, к князю, к своим. И нигде ничего не нашли.

— Вспоминай. Малец грести не поспевал. Двенадцать годов — куда ему весло. И ты его учил плетью, в два хвоста. День учил, другой. На третий он кровью харкал, а ты всё учил. А на четвёртый доучил. — Бес говорил, вколачивая слово за словом в тишину, и слышал его весь берег. — Тогда ты велел снять его с цепи и кинуть за борт. Живого ещё. Без креста, без камня. Как дохлую собаку кидают. А сам у борта стоял и смеялся. Рыбам, говорил, тоже жрать надо.

Берег не шевелился. Князь стоял у опрокинутого кресла, глядел то на Беса, то на сотника, и по лицу его было видно — вспоминает и он.

— Брат это мой был. Степан. Один он у меня на всём свете был.

Бес помолчал и сказал как сплюнул:

— Я вызываю тебя на Божий суд, Сыч. Здесь, на этом лугу, при твоём князе и при всём народе. — Он чуть наклонил голову набок,