Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

тому, как он всё это нёс, Бес понял, что люди не брехали про старую закалку. Грузен, дышит ртом, — а стойка волчья, вбитая, и глаза из-под шелома глядят трезво. Битый. Много битый. Такого на дурочку не взять.

Ну и ладно. Мы и не на дурочку.

— Сходитесь! — крикнул ближник с цепью.

И стало тихо.

Сыч неспешно и боком пошёл по кругу, щитом вперёд. Бес двинулся встречно. Трава под ногами была скользкая, натоптанная, солнце висело сбоку и никому не мешало. Гул сел до шёпота, и в шёпоте этом слышно стало, как дышит Сыч. Ртом дышит. Запоминаем.

— Ну, цепник… — Сыч поводил топором. — Иди сюда. Иди, я скорый…

Он и был скорый.

Кинулся без замаха, чтобы щитом сбить, топором достать сверху, старая работа. Бес едва ушёл: скользнул вбок, топор свистнул у самого уха, а щит Сычов толкнул в плечо так, что развернуло. Берег ахнул и грохнул:

— А-а-а, дядька Сыч!!! Дави его!!!

— Ушёл!.. Гля, ушёл, вьюн!..

Разошлись. Сошлись снова. Сыч грамотно давил, углом, отжимая Беса щитом к краю круга, где спины и некуда пятиться. Топор его ходил коротко, — сверху, сбоку, снова сверху. Каждый удар Бес принимал на щит, и от каждого немела рука. Тяжёл был дядька. Как соль тяжёл.

Плетью он тоже так. В два хвоста, с оттяжкой. День учил, другой учил.

Удар. Щепа с щита. Ещё удар.

Стёпка после первого дня плакал тихо, в плечо ему, чтоб не слыхали. Ладошки в кровь от весла. Плеть — по спине.

Бес поднырнул под замах, рубанул сам — первый раз за бой. Сыч принял на щит играючи, даже не качнулся.

— Слабо-о! — заревели ряды. — Не кормлен, цепник! Дядька, кончай его, чего возишь!..

— Погодь… — просипел кто-то рядом, у самого круга, Гнусовым голосом. — Погодь, милый… Он же его читает… Бес-то… он же глядит…

Бес пятился, принимал, нырял — и читал. Как Голова учил читать воду, как Волк учил читать противника. Он смотрел куда вес идёт, а вес у Сыча шёл вперёд. В каждый удар старик вкладывал всё, работая на убой, чтобы быстрее закончить, потому что дыхания в нём потихоньку заканчивалось.

Ртом дышит. Гуще уже, с сипом.

Рыбам, говорил, тоже жрать надо. И смеялся. У борта стоял, сука, бороду утирал.

Сыч кинулся.

Пошёл валом, щит в щит, — смял, продавил, Бес поехал назад по скользкой траве. Топор упал сверху, наискось. Бес крутнулся из-под щита и не успел. Лезвие чиркнуло по плечу, распороло рукав, и по руке потекло горячее.

— ЕСТЬ!!! — взорвался берег. — Достал!!! Красный пошёл!!! Кончай его, дядька-а!!!

Плечо ожгло, но пальцы слушались, топор держали. Царапина. Злая, мокрая — но царапина.

А Сыч уже ревел следом, вдогон, щит вперёд, топор заносит в отмашку. Решил подранка добить сразу, пока не очухался. И вот тут дыхание его кончилось.

Сип сорвался, вал просел, отмашка пошла на палец ниже и на вздох позже, чем надо.

Тогда он перестал пятиться и шагнул внутрь замаха. В самую тесноту, в свою воду, где нож и сцепка. Тут живут те, кто вырос в свалке. Принял топорище на топорище, с хрустом, и с разворота, всем телом, влепил Сычу окованный край щита под бороду.

Хрястнуло.

Сыч осел как куль. Щит его отъехал, и Бес ударом ноги вышиб у него топор. Он отлетел к краю круга, в траву.

Тишина рухнула на берег.

Сыч сидел на топтаной траве, мотал головой, и борода его набухала красным. Он поднял лицо. Поглядел снизу — и в глазах его, мутных, Бес увидел страх.

— Погодь… — просипел Сыч. — Погодь, малец… Я ж… служба… велено же было…

— И тебя рыбам, — сказал Бес.

И опустил топор.

Тишина стояла долго.

Слышно было, как у коновязей переступают кони. Как с рассечённого плеча капает в траву.

Бес вытер лезвие о траву и выпрямился. На него глядел весь берег. Сотни глаз по кругу, ряды за рядами, — и не было больше в этих глазах ни цепника, ни щенка. Так глядят на человека, который сделал дело, которое не отменишь и назад не возьмёшь.

Слыхал, Стёпка?

Внутри было тихо, и вот это было чудно. Он ведь думал про этот час — ночами думал, на вёслах думал, — и всё гадал, как оно будет. Полыхнёт? Отпустит? Запоёт душа? А оно вышло — никак. Тихо стало да и всё. Камень его никуда не делся. Лежал, где лежал все эти годы. Только давить теперь перестал. Словно валун на берегу. Река его годами катит, бьёт о дно, ворочает, а потом докатит до места — и всё. Был камень бременем, а стал памятью.

Бес поднял голову.

Князь стоял у поваленного кресла и глядел на мёртвого сотника. Поднять кресло было некому, да князь, похоже, и забыл про него. Лицо у Изяслава было пустое. Всё, что можно потерять за один день, этот человек уже потерял, и Сыч сверху ничего не добавил.

— Суд был Божий, — глухо сказал князь. — При всех. Бог рассудил.

— Рассудил, — согласился Голова.

Он поднялся с бочонка, подошёл и встал рядом с Бесом. На мёртвого он не поглядел вовсе. Поглядел на мокрый рукав, повёл бровью — как? Бес шевельнул рукой — живая. Голова кивнул, и всё. Больше про то ни слова. А у Беса от этого кивка потеплело в груди крепче, чем от всей сегодняшней славы. Вот так у них всегда. Другой бы речь сказал, по плечу бы хлопал при народе. А этому довольно брови — и понято всё, что надо, и лишнего ничего.

— Забирайте своего, — сказал Голова князю. — Отпойте, заройте по-людски, то ваша забота… А наш разговор кончен. Волок твой. Река не твоя. Запомнишь это — живи хоть до ста лет, мне не жалко.

Изяслав молчал. Желваки ходили у него в бороде. Гридь его стояла вокруг и не могла сделать ничего. Пока не могла.

— Уходи, — выговорил князь наконец. — Уходи с моего берега, речной.

— Вот, — сказал Голова. — Первое разумное слово за весь день. Бочонки заберите, братцы. Пригодятся.

И пошли к воде.

Шли не оглядываясь. Гридь раздавалась перед ними и смыкалась позади, и по рядам бежал шёпот. Бес слышал его краем уха — шёпот бежал вперёд, к воде, обгоняя их самих, и к вечеру, знал он, побежит по всей