Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

стол. — Посад… А посад — это ж дворы! Дворы — это ж дымы! А с дымов… — он задохнулся от открывшегося, — с дымов же дань идёт!.. Это ж на моей… то есть на Твердислав… то есть… — Он запутался, чья земля, покраснел гуще и сел. — Ну, словом, богатство же! Прямо тут! Из ничего!

— Не из ничего, князь. Из дороги. Запомни это слово, оно тебя ещё не раз удивит… Посад и выходит. Год, другой — трактир один, потом второй понадобится. Двор постоялый один — потом у второго вымола ещё. Ряды выстроятся, ремесло съедется, — на пустом месте, у двух холмов, вырастет торговое место, какого на Молгве нет.

— Батюшка Кормчий. — Первуша поднял руку, как малец на выучке, и уши его пошли красным, но голос держался. — Дозволь спросить. А стеречь-то это всё… Посад, ряды, дворы, добро купеческое. Это ж какой сторожи надо? Это ж не застава — тут дозор днём и ночью, и на вымолах, и в рядах, и на дороге… — Он сглотнул. — Это всё… мне?

Стол притих. Гостомысл поглядел на своего выученика с интересом.

— А ты как думал, — сказал я. — Тебе. В том твоя служба и будет — не межу от вильцев стеречь, той войны больше нет. Порядок стеречь. Чтоб купца не щипали, чтоб в рядах не крали, чтоб пьяный гребец трактир не разнёс. Боишься?

Первуша подумал. Честно подумал, наморщив лоб.

— Боюсь, — сказал он. — Только… — уши его дошли до свекольного, но глаз он не отвёл, — только это ж служба какая… Такой ни у кого нет. Я согласный.

— Порода, — вполголоса сказал Гостомысл неизвестно кому, и в голосе его стояло довольство.

— И работа в посаде — всем. — Я повёл рукой через стол, от наших к лесным. — Деревенским — поля, печи, постой, ремёсла. Лесным — лес, дичь, мех, резьба, проводка, дозор. И в трактире работать, и на дворе постоялом — всем, кто рук не прячет. Мне без разницы, из-за какой кромки работник, лишь бы работал.

Шаман кончил переводить — и Старый Ворон медленно поднялся с лавки.

Он стоял, опираясь о стол, глядел на меня белыми глазами, и долго, мерно говорил, со стариковскими остановками, и шаман переводил следом, вполголоса:

— Говорит… Он мальцом был — его отец за кромку водил, показывал: вон там люди, они нам смерть, мы им смерть, так было при дедах и так будет всегда. Он состарился с этим… Говорит: выходит, отец врал. Не со зла врал — сам не знал… — Шаман запнулся, дослушал и договорил: — И ещё говорит: жалко, что ты, громовой, на полвека опоздал. Он бы в твоём трактире… поварёшкой бы…

Ворон закончил сам, по-нашему, — вытащил откуда-то из глубин своей седой памяти два корявых слова:

— Щи. Варить.

Стол лёг.

И тут прорвало Гнуса.

— Кормчий!.. — Он протолкался от телег, где считал мешки, и глаза у него горели. — Слышь, Кормчий, а я⁈ Ну это… в трактир-то — старшим кого посадишь⁈ Я ж по едальной части!.. Я ж знаешь как могу — я ж в Устье у Дарьи всё хозяйство наизусть!.. Ну куда тебе тут без своего человека, сам посуди!

Стол грохнул. Ржали все — наши в голос, лесные скрипучим своим смехом, Щукарь стучал ладонью по столу.

— Тебя, Гнус, к трактиру подпускать нельзя, — сказал Бес. — Ты ж его сам и съешь. С полатями.

— Я для пробы!.. Старшему положено пробовать!..

— Всё, — сказал я. — А ты, Гнус, мне на воде нужен. Кто струг водить будет? Кроме тебя некому. Да и привязался я к тебе.

Гнус расплылся в улыбке и принялся строить рожи Бесу.

— А теперь последнее на сегодня, и по домам — дел до заката гора… Гостомысл Твердятич. Первуша. Подойдите оба.

Они подошли — старик степенно, парень одёргивая рубаху. Стол притих, и лесные следом, чуя важное.

Я кивнул Волку, и Волк с Брагой выволокли из-за телег сундук. Он грохнул на стол — доски крякнули. Я откинул крышку.

Серебро лежало вровень с краями.

Гривны в связках, обрубки, монета россыпью, восточная и наша вперемешку. Солнце нырнуло в сундук и заиграло, и над столом встала тишина.

— Госссподи… — выдохнул староста в который раз.

Житобуд издал горлом тонкий звук. Князь Борислав перекрестился на сундук, как на образа. Лесные глядели молча, но лица их закаменели. Серебро на всех языках серебро.

— Это на дорогу. — Я положил руку на край. — Воеводе под начало, Первуше под запись. Отсюда наём: всякому работному плата. Отсюда инструмент: топоры, пилы, скобы, канат. Считать честно, записывать всё. Первуша, грамоту разумеешь?

— Разумею. Дьячок учил.

— Будешь писать все расходы. Всяк, кто получил, — в бересту: кто, за что, сколько.

— Осилю, батюшка Кормчий.

— И ты, князь. — Борислав вздрогнул и оторвался от сундука. — Дорога всем миром строится — стало быть, и княжье плечо надобно. С волостей твоих пойдут работные — не препятствуй, подсоби. Подводы понадобятся, лес с твоих угодий, хлеб для артелей — воевода скажет, ты дашь. Потом на дороге работать вместе будем, так что в накладе не останешься, сам слышал, что тут вырастет.

— Да я… — Князь приосанился. — Да я всей душой! Для такого дела!.. Ты только это, Ярослав… ты воеводе накажи, чтоб он мне тоже… ну… записывал. Чего я дал. А то как считаться-то…

— Запишут тебя, князь. Первым столбцом.

— Во. — Борислав удовлетворился и снова уставился в сундук.

— Ну и всё тогда. — Я захлопнул крышку, и поляна выдохнула. — Работа с завтрашнего утра, воевода распоряжается, старшие людей готовят, как сговорено. А наши — собираться. К вечеру отходим.

— Отходим! — Гнус подскочил с готовностью. — Слыхали, братцы⁈ На юг!

— Дел невпроворот, — кивнул я. — Лодьи достраивать, пушки ставить, к походу собираться — до межени месяц, а работы там на три. Так что прощайтесь, мужики, да по лодьям… Гостомысл Твердятич. — Я повернулся к старику. — Тебя не тороплю и не забираю, тут ты нужней. Наладишь дело, поглядишь, как пошло, Первушу погоняешь — и приходи в Устье сам. Через полмесяца жду.

— Приду, — сказал Гостомысл. — Как не прийти. Я, Ярослав, теперь до самого юга… —