Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

реке. Как речной воевода у князя гостил. Как со своим прибором сидел да князя за бедность жалел. Как пушка ему с воды музыку играла. И как цепник с гребной лодьи взял полем Изяславова сотника. За брата взял.

Стёпке бы понравилось. Он страсть как любил, когда складно сказывают. Заберётся, бывало, под бок и просит: расскажи да расскажи, как мамка нас на ярмарку водила. И ведь сам всё помнил, каждое слово, — а всё равно просил.

У сходней его догнал Гнус.

Пошёл рядом, посопел. Покосился на мокрый рукав, на Бесово лицо, опять на рукав, — и наконец его прорвало:

— Слышь, Бес… А я ведь думал — всё. Вот честно тебе говорю, как он тебя щитом возить начал, к краю пошёл отжимать — ну, думаю, конец. Пропал парень. У меня аж вот тут захолонуло, во. — Он ткнул себя в грудь и тут же обиделся: — А ты хоть бы моргнул! Стоишь, глядишь на него, как на воду… А я тут за тебя помирай, да⁈

— Двум смертям не бывать, — сказал Бес.

Слова вышли сами. Он их тыщу раз говорил — отмахивался ими, как веткой от комарья. А нынче сказал — и услышал. Правду ведь говорил всю жизнь, оказывается. Двум не бывать. А одной он с нынешнего дня не должен.

— Пошли. На борту перевяжешь. И сыщи пожрать чего, а? После поля жрать охота — сил нет.

— Дык это мы мигом! — Гнус просиял во всю пасть, враз забыв обиду. — Это ты правильно, брат! У меня и сальце прибрано, и хлебушко!.. Ты токмо рубаху сымай, не засохло чтоб…

«Навь» приняла их сходнями. Берег с шатром, с поваленным креслом, с тёмным пятном на топтаной траве пошёл назад, за корму.

Бес остался у борта, провожая всё это глазами.

Ты вот меня, дядька Сыч, всё учил, думал он спокойно — без злости уже, злость вся вышла и осталась там, на лугу. Плетью учил. Голодом учил. Стёпкой учил. Ну что ж. Выучил ты меня, дядька. Твоя наука — тебе первому и сгодилась.

Берег стал полосой, полоса — чертой. Черта ушла за поворот.

А впереди была река.

Глава 14

Бес сидел на бухте каната смирно, как наказанный, и терпел.

Утро шло тихое. «Навь» бежала вниз с попутной струёй, гребцы на вёслах отдыхали, и на палубе шла обычная походная жизнь: Клещ с Бугаём спорили о чем-то на щелбаны, Рыжий чинил ремень, Волк спал в тени паруса, накрыв лицо шапкой. А я разматывал Бесово плечо, и Гнус торчал у меня над душой, потому что прогнать его не было никакой возможности.

Тряпица присохла по краю. Я отмочил её кипячёной водой из баклаги и снял. Рассечка шла наискось, в ладонь длиной. Края ровные, сухие, без красноты. Хорошо. Чисто рубанул Сыч, спасибо покойнику.

— Жжёт? Дёргает?

— Не… — Бес скосился на плечо. — Чешется токмо, спасу нет.

— Чешется, значит заживает. Терпи и не скреби.

Я достал горшочек, зачерпнул мёду на два пальца и повёл вдоль рассечки. Бес зашипел сквозь зубы.

— Слышь, Голова… Ну хоть ты объясни. — Он страдальчески сморщился. — Мёд — его жрать положено. А ты его на руку мажешь. Добро ж переводим. Гнус вон извёлся весь, глядючи.

— Я не извёлся! — обиделся Гнус. — Я по науке говорю! Паутинки бы навить — и вся недолга! Завсегда же паутиной лечили! Али золой присыпать, с заговором. Я и заговор знаю — от верного человека перенял, сильный заговор, на любую рану…

— Знаю я, как паутиной лечат. — Я мазал не спеша, от края до края. — За весну насмотрелся. Оттого народ от всякой царапины и горел — с паутиной вашей да с заговорами.

— Дык не каждый же горел…

— Гнус. Ты видал когда, чтоб мёд протух?

Гнус задумался честно, всем лицом.

— Не… Мёд — он лежит себе. Хоть год лежит.

— Во. Молоко киснет. Мясо гниёт. Рыба тухнет — дня не пролежит. А мёду ничего не делается. Гниль в нём не живёт. — Я вёл пальцем вдоль рассечки. — И в ране, покуда на ней мёд, гнили не завестись. А гниль страшней топора, запомните оба. От топора человек помирает раз и быстро. От гнили — неделю. И орёт, и рука чернеет, и отнять её уже не поспеваешь… Мне друг нужен с двумя руками. Так что мёд — на рану, паутина — паукам, зола — в печь. Уяснили?

— Уяснили… — Гнус повздыхал над горшочком. — Мёд-то добрый. Бортный… Слышь, Бес. А тебе теперь всякий день эдакий перевод добра будет? Может, тебе тогда и пироги с мёдом положены? Для нутряного, так сказать, лечения?

— Положены, — важно сказал Бес. — Слыхал, чего Голова говорит? Гниль страшней топора. А нутро — оно к руке ближей всего. Его сторожить надо.

— Ловкие какие. — Я наложил вываренную тряпицу и стал вязать. — Пирогов им… Руку не мочить, не дёргать, повязку менять будем два раза в день. Через седмицу топор подымешь. А послушаешь Гнусовы заговоры — сляжешь, и закапывать тебя Гнус будет сам. В наказание.

— Не, — сказал Гнус, подумав. — Не возьмусь. Он хоть и тощий, а земля у реки тяжёлая, мокрая… Пущай Рыжий.

Рыжий, не поднимая головы от ремня, показал ему кулак.

— Устье!!! — заорали с носа. — Устье открылось!!!

И вся палуба полезла к правому борту.

Я довязал узел, хлопнул Беса по здоровому плечу — долечён, сиди — и прошёл на нос.

Устье было не узнать.

Там, где недавно чернели горелые мостки да торчали наскоро вбитые сваи, стоял порт. Вымолы шли вдоль берега один за другим, рубленные вчистую, с отбойными брёвнами по срезу. За ними поднимались амбары — четыре под кровлей, пятый в стропилах. И весь берег шевелился. Катали бочки, носили лес, и стук топоров висел над водой, как дятловый гомон по весне.

— Ух ты ж… — Гнус протолкался к борту и заморгал. — Это когда ж успели-то⁈ Мы ж всего ничего проплавали!

— Толпа рук, Гнус, за короткое время горы своротят, коли их кормить и по-людски относиться.

— Дык я ж не спорю… — Он всё моргал на амбары. — А у нас, помнишь, баню всё переделать собирались? Так и не собрались ведь.