Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

с семьдесят девятого сидят, наследишь — ещё сорок лет поминать будут.

Дом быта на Уралмаше знает каждый. Соцгород строили сразу с баней, школами, клубом и фабрикой-кухней, а что людям ещё и набойки ставить надо, вспомнили только в семьдесят первом: бетонная коробка в два этажа, окна сплошной лентой. На торце мозаика: женщина с утюгом и мужчина с разводным ключом смотрят в светлое будущее так, будто там сейчас дадут аванс. Над входом буквы «ДОМ БЫТА». «Б» не горит, сколько я себя помню, и вечером с остановки читается «ДОМ ЫТА». В детстве мама водила меня сюда подшивать брюки, и я всерьёз думал, что ыта — это такой зверь.

Перед уходом из магазина я посмотрел на квитанцию в «Зенит»: вдруг покажет, чья там буква. В видоискателе квитанция стала такой, какой её сделали, — чистой, как из пачки: ни чернил, ни штампа. Фамилию приёмщица вписала уже потом, а то, что дописали потом, оттиск «Смены» не показывает.

Ещё на пороге я глянул сквозь стену и чуть не сел на ступеньки.

Плашки висели по всему первому этажу: над прилавками, за перегородками, в шкафчиках — штук пятнадцать. А под ногами, в подвале, их было ещё больше — сквозь пол не сосчитать. Бледные и яркие вперемешку, как окна девятиэтажки зимним вечером, когда все вернулись с работы.

— Ты чего завис? — спросил Денис.

— Задумался, — ответил я, выпрямляясь на пороге. — Показывай, что у тебя тут.

Внутри пахло обувным клеем, горячим утюгом и лаком. Вдоль коридора шли двери с табличками, написанными ещё советским шрифтом: «Ремонт обуви», «Ремонт часов», «Меха. Пошив и ремонт», «Ключи». На «Химчистке» висел замок и объявление «Временно не работает». Бумага пожелтела так, что слово «временно» можно было уже не писать.

Из «Мехов» навстречу нам вышла маленькая круглая женщина лет семидесяти, в синем рабочем халате. На шее у неё висел портновский сантиметр, очки были подняты на лоб, а голос у неё был такой, каким на вокзале объявляют поезда.

— Кочетов! — сказала она на весь коридор. — Это твой эксперт? Худой какой. Деточка, ты завтракал?

— Валентина Петровна Горохова, — представил её Денис. — Скорнячка. И приёмщица по совместительству: я тебе вчера старушек обещал, так она теперь за всех.

— С позапрошлого года. — Валентина Петровна поправила сантиметр на шее. — Как Зину Матвеевну схоронили. Вот была приёмщица, сорок лет квитанции писала. Теперь я и шубы шью, и бумажки пишу. Показывай, что принёс.

Я достал квитанцию. Валентина Петровна сдвинула очки со лба на нос и поднесла бланк к свету.

— Зинин почерк. — Она провела пальцем по круглым буквам. — Круглый, как бублик. И штамп наш, «невостребовано», он у нас один на весь дом был. А на кого буква — не скажу, деточка. Зина по пятьдесят человек в день записывала. Корешки квитанций внизу лежат, в тетрадках по годам, найдём семьдесят девятый — посмотрим. — Она вернула очки на лоб. — Чемодан, значит. А я вчера и смотрю: наш ведь.

— Вчера? — переспросил я.

— Вчера ночью. — Голос она убавила только наполовину. — Лежит на столе у колонны, ручка синей изолентой замотана. Я, деточка, тридцать лет в зал хожу. Торгую по мелочи, ни в какой Дом не вхожу. Постояла, прочитала и думаю: откуда наш чемодан на столе у приёмщика?

Вот тебе и Денисовы старушки. Денис переводил взгляд с неё на меня, но при ней спрашивать не стал.

— Он из нашего невостребованного. — Валентина Петровна вернула мне квитанцию. — Если вещь хозяина не дожидалась, мы её не выбрасывали и не продавали. Возили показывать Тамаре Павловне на Ильича, в комиссионку. Она это называла — на проводы. Такие вещи она не принимала, а провожала: сама смотрела, в чьи руки их продать.

— Ларисиной маме? Тамаре Павловне Соколовой? — спросил я.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Валентина Петровна.

— Я уже пять лет по ночам за её прилавком сижу, — ответил я, убирая квитанцию в карман. Чемодан, выходит, Тамара Павловна проводить не успела. Теперь решать мне, в чьи руки он уйдёт.

Валентина Петровна сняла очки совсем и посмотрела на меня долго, как на шкурку на просвет, прежде чем кроить.

— Вон оно что, — медленно кивнула Валентина Петровна. — Значит, теперь за её прилавком ты. А я думаю: молодой совсем, а уже докапывается, чья вещь да откуда. Пошли вниз, деточка. Поищем тебе ответ.

* * *

По дороге к лестнице мы прошли «Меха». В витрине у Валентины Петровны на деревянной болванке сидела пыжиковая шапка, а над ней висела плашка, повёрнутая внутрь, к прилавку. Я шагнул за порог и глянул со стороны прилавка:

Предмет: шапка пыжиковая.

Свойства предмета

Что делает: держит дверь для своих.

Зарок: не продавать.

Вторая цена: 30 очков.

Именной курс: 80 очков.

Слово в слово как на плашке нашего самовара, и числа те же. Шапка и самовар, а цена одна. Значит, есть ещё одна дверь в Ночной аукцион, и я с детства ходил мимо неё. Вот же чудный Уралмаш! Носить такую дверь с собой оттиском не выйдет: оттиск остаётся от проданной вещи, а продажа для привратника и есть нарушение зарока.

— Это ваша дверь? — спросил я.

— Моя. — Валентина Петровна с ходу поняла, что я про шапку. — А глаз у тебя цепкий.

— Работа такая, — усмехнулся я. — Продавец недостатки прячет, я ищу. Пять лет в прятки играем.

Валентина Петровна повела нас дальше по коридору и встала в дверях «Ремонта обуви». За прилавком там сидел мужик лет сорока пяти. Худой, чернявый, с усами, хмурый, в кожаном фартуке. В зубах он держал три гвоздика. На полке у него за спиной, среди чужих ботинок с бирками, стояли мужские хромовые сапоги с высоким голенищем, начищенные до зеркала.

Сначала я оценил сапоги сам, не глядя на плашку. Заказной пошив, пятидесятые годы. По краю подошвы — деревянные шпильки вместо гвоздей: ржаветь нечему. Хорошая работа. Таким сапогам ещё сносу не будет. Тысячи три за них можно взять, если найти ценителя. Прикинув обычную цену, я прочитал вторую.

Предмет: сапоги хромовые.

Свойства предмета

Что делает: в них никуда не опоздаешь.

Зарок: не бегать в них. Побежишь — станут простыми сапогами.

Вторая цена: 6 очков.

Именной курс: 19 очков.

— Гриша Шарипов. Сапожник, — представил