Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

с русского на немецкий глубоко продуманные подробности плана вооруженного выступления, разработанного А. С. Зотовым и его единомышленниками.

Эрнст Шнеллер внимательно слушал простую и уверенную речь Зотова, молча кивал головой. Непосвященному могло показаться, что не штандартенфюрер СС Антон Кайндль был комендантом лагеря, а он, Зотов, — до того подробно знал генерал расположение объектов, их внутреннюю «начинку», расстановку сил врага.

Шнеллер, согласившись с планом Зотова, предложил устроить в стене пролом танками, как только они попадут в руки восставших.

Оба руководителя решили, что, несмотря на открытие второго фронта в Европе, помощь в освобождении концлагеря следует ждать только с востока, а ведущую роль в восстании должны взять на себя советские, немецкие и французские заключенные, насчитывавшие в своих рядах много военных и людей, имевших большой опыт подпольной работы.

Был определен и час восстания: 12.00 — начало обеденного перерыва. День выступления решили определить позже, когда Советская Армия приблизится к лагерю.

По выходе из лазарета А. С. Зотов не раз уточнял сведения о численном составе караульных частей, о фашистских подразделениях, расквартированных в Ораниенбурге.

Карл Улих работал в это время во внешней команде, строившей специальную коротковолновую радиотрансляционную станцию. От Карла я узнал, что директором этой станции будет назначен эсэсовец — законспирированный антифашист и что есть надежда привлечь его к совместным действиям.

Наступила весна 1944 года. Все мы жили надеждами, что наша проклятая каторга вот-вот кончится…

Будем и дальше бороться

Чувствуя приближение конца, палачи Заксенхаузена зверели все больше. Еще в феврале 1944 года из Берлина стали наезжать агенты гестапо. Узников хватали днем и ночью. На втором этаже брамы велись жестокие допросы, участились расстрелы, самоубийства.

Советский, польский и немецкий центры ушли в глубокое подполье. Мы, молодые бойцы Сопротивления, бдительно оберегали руководящих товарищей. Однако эсэсовцы, видимо, были осведомлены о действиях подполья лучше, чем мы могли предполагать. И в один черный для нас день разыгралась страшная трагедия.

28-й барак представлял собой сушилку для белья, поступавшего сюда из соседней прачечной. Кроме того, в бараке были столярная мастерская и кладовая для инструментов каменщиков.

В столярной мастерской была вторая дверь, которая вела в подвальную нишу, где работал и хранил свои инструменты электрик Вилли Платнер. Старшим рабочим в столярке был Фриц Кишке, а помещение каменщиков находилось под присмотром Фрица Шиллинга и его помощника Бено Шарфа. У них работал подручным мой друг Янек Кендзерский.

Янек давно обратил внимание на то, что нишу Вилли Платнера часто навещали его друзья: каменщики Фриц Шиллинг и его помощник Ганс, старший рабочий склада одежды Фриц Бюкер, продавец лагерной лавки Нико, рабочий продовольственного склада Хорст и другие.

Кишке был недоволен этим, он чего-то боялся и часто ругался:

— Наживете, вы, черти, беды. Погубите себя и остальных!

Вилли Платнер и его друзья побаивались Кишке и частенько для конспиративных встреч использовали помещение каменщиков. Считая Янека своим, они заставляли его греметь каким-нибудь инструментом, а сами о чем-то шептались.

Впоследствии оказалось, что Платнер держал в подземной нише свой рабочий ящик, в котором под инструментами был спрятан радиоприемник. В убежище находилась и пишущая машинка.

В один из мартовских вечеров Янек от усталости задремал в кладовой, но его кто-то разбудил и тут же выскочил вон. Янек увидел, что к 28-му блоку приближается сам комендант лагеря с двумя блокфюрерами — эсэсовцами. Парень занялся прилежной чисткой инструментов каменщиков.

Столяров уже не было в помещении, и комендант приказал Янеку взломать дверь, ведущую в нишу Платнера. Тут-то и началось самое страшное.

— Ага! Так вот оно что, — зашипел комендант, когда блокфюреры волоком вытащили из ниши Фрица Бюкера. Тот, как мог, отбивался от них, судорожно рвал и глотал длинные, в виде телеграфных бланков, листки бумаги. На них было что-то напечатано на машинке. Но все же часть изорванных листков попала в руки эсэсовцев.

Фрица Бюкера поволокли на допрос в «Целленбау», а Янека взяли в комендатуру, где он, прикинувшись простачком, отделался лишь синяками и был выпущен. Бено Шарфа и Вилли Платнера упрятали в карцер. Бено вернулся через месяц, а судьба Вилли Платнера так и осталась неизвестной. Он, вероятно, погиб, как и Фриц Бюкер, которого впоследствии расстреляли в лагере в числе 27 немецких и французских подпольщиков.

Провал станции подслушивания вызвал волну новых репрессий. Из Берлина прибыла специальная комиссия. Возглавлявший ее гестаповский чиновник Брандт решил принять все меры для разгрома движения Сопротивления в лагере.

Узников за малейшую провинность направляли в штрафные команды, отдавали в лапы средневекового палача, хозяина внутрилагерной тюрьмы, Эккариуса, где заключенных уродовали до неузнаваемости, подвешивали на крюках, запирали на многие сутки в каменные мешки. В бараках и командах сновали ищейки.

Немецкие товарищи стали беспокоиться за судьбу своих руководителей, и в первую очередь за жизнь Эрнста Шнеллера, члена ЦК КПГ, ближайшего соратника Тельмана. Советские подпольщики всячески укрывали своего руководителя А. С. Зотова.

Польская молодежь почувствовала, что гестаповская комиссия интересуется и ею. Однажды на допрос вызвали Янека Кендзерского. Особенно подробно расспрашивали относительно меня и моего друга Здиська Яско.

Но и побои не заставили Янека развязать язык. Прикинувшись простачком, слабоумным, он сумел провести опытных следователей. На вопрос, чему его учат товарищей, Янек ответил:

— Тому, о чем я всегда мечтал… Если бы не они, разве я научился бы писать и читать по-польски, разбираться в математике? Я благодарю бога, что он послал меня в концлагерь…

Шарило гестапо своей кровавой лапой и в нашей бригаде электриков. В нее входили тогда А. С. Зотов, чешский чиновник Карел, норвежцы Ханс и Кодре, словак Збышек и я. Бригада работала по принципу: сделать за смену поменьше да похуже. Но вот к нам подбросили некоего бельгийца Эмиля. Это был худенький человечек, носивший темные очки.

Мы не выражали при нем никакой враждебности к фашистам, но правилу своему не изменяли: работали с прохладцей. Эмиль всячески старался втереться к нам в доверие, открыто поносил фашистов, расхваливал житье-бытье в родной Фландрии до прихода гитлеровцев. Но мы были бдительны и не попались на его удочку, чувствовали, что это не наш человек.

Один раз я попытался вывести его на чистую воду. Выслушав ругательства Эмиля по адресу эсэсовцев, сказал:

— Если не хочешь плетей, то брось трепаться. Мы и без очков видим, что к чему.

Намек на очки взорвал Эмиля.

— Хоть ты и бригадир, а дурак, — ответил бельгиец. — Все поляки и русские, — хамы. Они не понимают пользу очков, а у нас их носят с детства.

Чутье не обмануло нас. Спустя несколько дней я видел, как бельгиец шептался