Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

— Дядя Вася, разреши мне Кубе… я справлюсь…

— Федя!! — И парень поспешно ушел на свое место. Видимо, мой взгляд досказал все остальное: ведь именно ему было поручено запороть деталь!

Оставалось несколько минут до 12.00, когда мы должны были рассчитаться с гитлеровцами за все сразу: за бесконечные издевательства, за повешенных товарищей, за убитых экспериментальными гранатами и ядами, за отравленных в газовых камерах, за все, все…

Шум в цехе стоял невероятный. Как и было задумано, он должен был. помочь осуществлению нашего плана. Вот уже эсэсовцы взялись за котелки и, оставив автоматы в дежурной комнате, скрылись за дверями цеха.

Федя подошел к Кубе с запоротой деталью, тот начал на него кричать, а сигнала к восстанию не было. Федя уже получил две пощечины, за спиною Кубе встали двое, но гудок молчал.

Что же случилось? Почему нет сигнала?! — По телу пробежал неприятный холодок… Я не выдержал, вышел из цеха, как будто в уборную, и все слушал, слушал. В голове метались мысли: «Что же случилось?! Неужели сорвалось?!».

Только вечером я узнал, что Александр Семенович, получив от немецких товарищей тревожные сведения, вынужден был на утренней поверке спешно отменить решение тройки, но в горячке не успел оповестить всех связных и участковых руководителей выступления.

Потекли дни, полные уныния.

— Что же будет дальше? — спросил я у Зотова.

— Не удалось вчера — удастся через неделю, — отвечал он. — Пока терпите.

В это время союзная авиация все сильнее и сильнее бомбила Берлин и Ораниенбург. Рабочие команды все чаще посылались на расчистку завалов и откапывание неразорвавшихся бомб. Ежедневно, а то и два — три раза в день, надрывался репродуктор: «Алярм! Люфталярм!».

Части Советской Армии рвались к Берлину. Казалось, что гитлеровцам нужно поднять руки и прекратить войну. Но они фанатически сопротивлялись. Эсэсовцы вели себя настороженно, не снимали с плеч автоматов.

Внешне жизнь в лагере текла по-старому. Но уже было заметно, что фашизм заметает следы: в канале Гогенцоллерн, вблизи лагеря, было затоплено девять тонн человеческого пепла. И каждый из нас думал: «Неужели Зотов успокоился? Неужели не будет назначена новая дата для выступления?»

Но вот в середине марта Зарубин передал:

— Кажется, на днях ударим… Все у вас там в порядке?

Я едва не задохнулся, услышав эту новость. Поделился ею с друзьями в цехе, их лица ожили, засияли. Федя посматривал на Кубе как на обреченного. Но нам снова не повезло.

18 марта утром эсэсовцы неожиданно отправили генерала Зотова в берлинский филиал лагеря. Он не успел дать никаких распоряжений.

Мы приуныли. Без него Зарубин и Гарбузов не решались начинать восстание. Когда вернется Зотов — да и вернется ли, — никто не знал.

Прошло две недели — и радостная весть облетела лагерь: вернулся Зотов!

Немецкий коммунист Карл Саломон, писарь лазарета, устроил его на время в лазарет.

— Быть начеку! — разнесли по группам связные Зотова.

10 апреля, как обычно, загудели самолеты. Гул нарастал. И вдруг… Взрыв! Еще взрыв! Началась адская бомбардировка эсэсовской военной базы. Между бараками механического цеха забушевало пламя, тушить его никто не пытался. Вскоре запылали бараки главной базы снаряжения и другие объекты в лесу. Горели склады, мастерские, караульные помещения, столбы линий связи. Под огнем и пеплом гибло оружие, боеприпасы.

Вместе с ними погибли и все наши надежды схватиться один на один с эсэсовской сворой и вырваться на свободу.

Среди нескольких десятков тысяч узников Заксенхаузена, которых Гиммлер приказал утопить в Балтийском море, я тоже в апреле 1945 года шел по земле Мекленбург. Ужас этой «дороги смерти» и момент освобождения заключенных нашей родной Советской Армией не забыть никому, кто был обречен нацистами на уничтожение.

Трудно передать, с каким восторгом я съел первую тарелку русских щей, проглотил ломоть мягкого хлеба, протянутый дружеской рукой советского солдата.

Годы, проведенные в Заксенхаузене, вспоминаются сейчас, как страшный, давящий мозг и сердце сон… И мне кажется, что все честные люди на земле теперь понимают, что этот кошмар никогда не должен повториться!

Силы мира победят войну!

☆

Збигнев Мисевич

НЕПОКОРЕННАЯ ЮНОСТЬ

Учимся жить

Когда гитлеровские войска подошли к столице моей родины, на защиту Варшавы поднялось все ее население. Но силы были неравные. Фашисты захватили город. Поляки создали подпольные группы Сопротивления и продолжали бороться с гитлеровцами. Членом одной из групп был мой отец. Мне было тогда пятнадцать лет, и я тоже учился обращению с оружием, готовился к боевым схваткам с фашистами. 5 апреля 1940 года в наш дом ворвались гитлеровцы и арестовали отца. На следующий день схватили меня. Отца убили на одном из допросов, а меня из тюрьмы Павиак отправили в Германию, в концентрационный лагерь Заксенхаузен.

Нас, сорок юношей, поместили в один барак. В первые дни не выводили на работы и заставляли изучать фашистский «народный социализм». Мы были упрямы, непонятливы, и наш учитель, обершарфюрер Шуберт, скоро убедился в этом.

Потом около трехсот детей разных национальностей в возрасте до восемнадцати лет были собраны в барак № 58. Нашими соседями были немецкие коммунисты и социал-демократы — политические противники Гитлера.

Старостой у нас был замечательный коммунист Ганс Вобцен, учитель из предместья Гамбурга. Он часто расспрашивал ребят о прошлом, о родителях и убежденно заверял, что рано или поздно все мы вернемся домой.

К несчастью, мы его скоро потеряли. За какую-то провинность эсэсовцы послали Вобцена осенью 1940 года в команду по обезвреживанию неразорвавшихся бомб в Берлине, где он и погиб.

Его товарищ — статистик лагерной шрайбштубе Карл Улих, молодой коммунист из Саксонии, заменил Ганса и стал нашим новым попечителем. Он наставлял ребят, как избегать наказаний, обучил нас немецкому языку и подсказал, как надо читать газеты, чтобы между строк о хвастливых победах фашистов вычитывать правду.

Я стал помогать Карлу в работе среди ребят и вскоре узнал, что политические заключенные в лагере имеют свою организацию и ведут тайную борьбу с фашистами. Карл дал понять, что наше освобождение возможно в двух случаях: или после разгрома фашистской Германии, или путем вооруженного восстания, которое помогут осуществить коммунисты, находящиеся на свободе.

Я очень любил слушать рассказы Улиха о вожде немецкого рабочего класса Эрнсте Тельмане, о его ближайших соратниках — заключенных Заксенхаузена: редакторе «Роте Фане» Эрнсте Шнеллере, смелом функционере рабочего движения Максе Ладемане и других. Они-то и были вдохновителями и пропагандистами вооруженного восстания.

Я был горд доверием, которое мне оказывал Карл. Но вот эсэсовцы пронюхали, что