Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

В полдень Литке брал высоту, и я поднялся посмотреть. Ермаков стоял у нактоуза с журналом на доске и с карандашом, и уши его горели.

— Восемьдесят! — кричал Литке, не отрываясь от секстана. — Двадцать две! Пиши! Лезет ещё… Двадцать три! Стоит! Пиши!

Ермаков писал, и я стоял за его спиной. Карандаш он зажал в кулаке, как свайку, и цифры ставил крупно и прямо, по одной в клетку. Литке опустил секстан, заглянул ему через плечо, хмыкнул и ничего не сказал.

Врангель ждал у грот-мачты, покуда Литке закончит, с тетрадью под мышкой.

— Сырость, — сказал он, едва Литке опустил секстан. — И дух. В кубрике по утрам на бимсах вода, и свеча чадит. Цинга оттуда.

— Свежее! — Литке прижал секстан к груди. — Свежее и чистота! Кук три года ходил…

— Кук сушил кубрик жаровнями, Фёдор Петрович. Вы сами читали.

— И кормил кислой капустой!

— Андрей Ильич, — сказал Врангель, не оборачиваясь к Литке. — Рассудите.

Литке тоже повернулся ко мне, и оба ждали.

Ответ я знал.

— Оба правы, господа, и оба наполовину, — сказал я. — Которая половина толще, скажут дёсны. Перепишите, кто сколько дней ел зелень в Кальяо и у кого где висит койка, у борта или у люка, в сухом или в сыром. К концу месяца посмотрим, у кого кровит. Койки я раз уже считал, Фердинанд Петрович, в карантин. У семерых цинготных они висели по всему кубрику вразброс. Только семеро не счёт. Сосчитайте всех.

— Запишу, — сказал Врангель. — По фамилиям.

Тетрадь он раскрыл тут же, на колене, и к вечеру обошёл с нею полкубрика. Матросы показывали ему дёсны, разинув рты, как показывают мне на обходе, и он светил им в рот фонарём и записывал всякий рот серьёзно, против фамилии. Раз я поймал себя на том, что заглядываю ему через плечо, в фамилии, не хуже Литке. Семерых я считал в карантин и ничего не высчитал: койки их висели вразброс, у борта и у люка, в сыром и в сухом, и зелень они ели наравне со всеми. Я тогда решил, что семеро не счёт. Теперь я считал всех и наперёд знал, что получу те же вразброс, только длиннее столбцом.

Матюшкин стоял всё это время у шлюпки и молчал. Раньше он влез бы в спор третьим и спорил бы за обоих разом, с латинскими словами и с Куком наизусть. Он ушёл вниз, не дождавшись, чем кончится. Вестовой из кают-компании, пробегая мимо меня с подносом, буркнул, что Фёдор Фёдорович третий день к столу не выходит, велит подать к себе и назад отдаёт почти полное. После обеда я нашёл его на юте, у шлюпки, одного, с сухарём в руке. Держал он его, не кусая, всё то время, что я на него смотрел. Подойти и спросить было делом одной минуты. Я сосчитал наперёд, что он ответит, что я отвечу ему, и чем это кончится, и минуты этой не потратил. Спустился вниз, к Фёдорову, у которого всё было понятно.

Ермаков делал свою работу каждое утро у грот-люка, четверть часа по склянкам, и на меня не глядел. Вечером мять спину не приходил. Я не звал.

Девятнадцатого вечером он вошёл в кладовую, положил на ящик лист и вышел. Лист был столбец Литке, переписанный набело, градус к градусу, секунда к секунде, ни одной помарки. Внизу рукой Литке стояло «Верно. Л.». Мне он не сказал ни слова.

Назавтра вечером он пришёл сам, стянул рубаху и лёг ничком, не дожидаясь, покуда я позову. Узел под лопаткой был на месте. Мял я его долго, и он молчал. Под конец, уже засыпая, он пробормотал себе в руку.

— Двадцать три. Стоит.

* * *

Числа Тихонов подал на другой день после разговора, девять строк на обороте старого листа: какой лист, какого числа, с какою почтой. Я свёл их с описью Новицкого. Сошлось всё, до единого. От этого покойнее мне не стало: сошлись числа, а не то, что на листах было нарисовано. Листов этих нет на шлюпе, и не будет их у меня никогда.

* * *

Утром двадцать первого градусник у жестянки показал девятнадцать с половиной по Реомюру. Днём я спускался к нему ещё дважды, и ртуть не опустилась ни на волос.

Ночью я сел писать Мэри.

Почты до Кадьяка не будет. Туда она ходит раз в год, через Охотск, и то не всякий год. Писал я в стол и знал это, и всё равно писал. Качало ровно, с борта на борт, и лист ездил у меня под ладонью. Перо цеплялось за волокно. Свеча коптила, и фитиль я подрезал дважды, покуда дошёл до середины.

Начал я правильно, как выучился ей писать, так, чтобы письмо можно было отдать кому угодно.

«Наблюдение пятое. На пятые сутки от Кальяо у марсового сломалась ключица, посередине, со смещением. Повязку я положил восьмёркой, через обе подмышки, с валиком между лопаток. Через час у него захолодели пальцы. Перетянуто было под мышками, и заметил это не я, заметил мой фельдшер. Корпии в подмышки, ходы на полпальца слабее, к вечеру пальцы тёплые. Пульс нашего штаб-лекаря держится от шестидесяти шести до семидесяти, перебоев три и четыре. Зелень в Кальяо ели не все поровну, и мы теперь считаем по фамилиям, у кого к концу месяца».

Дальше перо не пошло. Я посидел над недописанной строкой, и шлюп за это время два раза лёг на борт и встал. Потом написал другое.

«Сегодня мне было страшно. Сказать это здесь некому. С кем ни заговорю, наперёд считаю, чем кончится. Устал я, что меня слушаются».

«Вы держали перо и прижимали лист мизинцем, у самого края, чтобы не ехал. Мизинец у вас при этом белел».

Перечёл я это, и рука с пером у меня застыла над листом. Голоса её я не помнил. В феврале, за Горном, я ещё слышал его, стоило закрыть глаза, и не мог собрать лица. Теперь я пробовал услышать хоть одно её слово, хоть моё имя, как она выговорила его на крыльце, с первого раза, и не слышал ничего. Мизинец помнил.

Зачеркнул я всё одной чертой, так, чтобы читалось сквозь черту. Лист рвать не стал. Сложил его вчетверо и положил в рундук, к её письмам.

К