Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

Он поднялся к себе переодеться в смокинг.

Ужинать, однако, ему пришлось с губернатором. Адель не появилась.

После ужина сели играть в карты, так как банкиры настаивали на реванше. Янош проиграл вчерашние девять тысяч крон и еще тысячу своих. Губернатор всерьез предостерег его:

— Кончай, братец, а то проиграешь нам и свой галстук.

Партия железки закончилась после полуночи, когда все уже спали. Компания быстро разошлась по безмолвным коридорам в свои номера.

Лифт уже не работал, пришлось подниматься пешком. Распрощавшись на втором этаже с губернатором, Янош почувствовал неимоверную тяжесть в ногах, словно подошвы его лаковых туфель были из свинца. Кое-как добрался он до своего номера, прикрыл за собой дверь, надел пижаму и сел к столу, чтобы написать письма Вамошеру и Прокешу.

Он просидел около получаса, так и не притронувшись к бумаге. В голове гудело, лицо то и дело обдавало жаром, а на губах опять стало медвяно-сладко. В висках стучало, и он ничего не мог поделать с собой.

Вдруг Адель уже приходила и не застала его? Может, трогала дверную ручку, а он не слышал? И она ушла?

Махнув рукой на угрызения совести — все равно, он встал, открыл дверь и по боковой лестнице, которая вела как раз к угловому номеру, спустился на второй этаж.

Электрическая лампочка в коридоре не горела. Дверь в прихожую была не заперта, вторая дверь тоже. В самой комнате было темно, но из-за шелкового занавеса пробивался свет. Очевидно, над кроватью горела лампа.

Янош сел в низенькое кресло-качалку.

Послышался голос:

— Яношка. Я думала, вы не придете.

Янош пробормотал хриплым голосом:

— Я и не хотел приходить.

Он вдруг устыдился того, что все-таки пришел.

За занавесом стало темно. Адель сказала нежным грудным голосом:

— Яношка, я не буду вас звать.

Янош поднялся и пошел к ней.

Больше месяца длилась их бурная, горячая любовь. Адель всецело завладела Яношем. Сделала из него игрушку, растоптала и разметала все остальные его интересы и помыслы. Она не давала ему перевести дух. По утрам уводила с собой на дальние прогулки в высокогорные долины и, купаясь в солнечных лучах, восторженно говорила ему о том, как прекрасна жизнь. Вечерами же, возвращаясь из Ломница, была раздражительна и горько плакалась, какое мучение для нее — жить. Ночи напролет она то рыдала, то смеялась на груди Яноша. И он никак не мог угнаться за этими бурными сменами настроений и не раз приходил в ужас от ее необузданных любовных порывов. Но ее поцелуй — Янош раньше и не представлял себе, что поцелуй может быть таким жгучим — ошеломлял его, лишая всякой способности говорить.

Однажды он все-таки решился спросить:

— Адель, а правильно мы поступаем?

Она ответила:

— Неправильно, зато прекрасно. А разве все, что происходило со мной до сих пор, было правильным? Я десять лет замужем и еще ни разу не чувствовала себя по-настоящему женщиной. За десять лет я ни разу не могла вздохнуть полной грудью, сказать: «Я счастлива». Яношка, какой жалкой была моя жизнь! Яношка, ты ничего не знаешь о моей жизни!

— Ничего, это правда.

— Я была молода, красива, кровь бурлила во мне, у меня были какие-то порывы. Я хотела жить. А в итоге стала учительницей в государственной школе в захолустном городишке. Ох, уж этот городишко. Будто вериги нацепили на меня, так что и не пошевельнуться. Уродливые, скучные, пошлые, глупые люди вокруг. Но тогда я думала, что они только в провинции такие. Все так лезли ко мне, что в конце концов я возненавидела свою красоту. Поехала в Будапешт, добиться перевода. В министерстве повстречала своего нынешнего мужа. В то время он был простой референт, но для меня — важная персона, всесильный покровитель. Он устроил мой перевод, начал ухаживать и сделал предложение. Из тщеславия я пошла за него. Но с первой же недели замужество стало мне мукой. Развалина, ничтожество, да он даже ботинки расшнуровать мне не мог. Я скучала. А он похвалялся мной, возил повсюду, словно моя красота, с которой он сам не знал что делать, — его честь и украшение. Я скучала. А он выставлял меня на всеобщее обозрение. Долгие годы мне приходилось терпеть это унижение. Ужасно, Яношка, сознавать, что тебя хотят продать. Я сопротивлялась, долго не поддавалась. И все это время скучала. Потом, перед каким-то повышением в чине, моему мужу удалось представить меня своему министру, холодному старому аристократу, и я шутки ради решилась на игру. Захотела обвести этого высокопоставленного господина вокруг пальца, удержать его возле себя, но с таким расчетом, чтобы вместо легкого флирта, на который он надеялся, надеть ему на шею жесткое ярмо. Я решила, что теперь-то он попался, но попалась я сама. И муж был, и любовник, и тщеславие свое я утешила, а мне хотелось любви, словно девчонке в шестнадцать лет, хотя мне и внушили к любви отвращение, как девчонке, которая еще не знает, как безобразна может быть любовь. Я начала уже бояться, что опоздаю испытать ее, и тут явились вы, Яношка. Теперь я знаю, ради чего живу на свете: ради этого. Наверное, только ради этого и существуют на свете женщины. А может, кто знает, и мужчины тоже. Любите меня, Яношка, или просто позвольте мне любить вас, и я до конца жизни буду вам благодарна.

Потом последовали поцелуи, поцелуи, как всегда!

Граф Фюреди провел в Ломнице всего две недели. Когда он уехал в Будапешт, радости госпожи Циллер не было конца. Она удушила Яноша своей любовью. А потом стала строить планы.

— Какой у вас годовой доход, Никтошка?

— Тысяч двадцать, а то и того меньше.

— Да, это маловато. Я трачу столько на одни туалеты, привыкла к большим деньгам. В этом трудно отказать себе. Но мы что-нибудь придумаем. Вы, Никтошка, можете стать кем угодно.

— Да мне и сейчас хорошо.

— Ерунда. Карьера не терпит остановки. Кто не идет вперед, тот сползает вниз. Вы только слушайтесь меня, я сделаю из вас большого человека.

— Буду слушаться.

— И любите меня.

— Буду любить.

— Тогда вы не застрянете на месте.

В конце марта Яноша вызвали в Будапешт. В политической жизни наметились странные повороты. Начали поговаривать о всеобщем избирательном праве, и газете предстояло определить свою позицию.

Адель же намеревалась задержаться еще, провести в Татрах апрель. Ей очень нравилось собирать в лесу фиалки. Но потом и она примирилась с мыслью о возвращении в Будапешт.

— Все наше время