Читать книгу - "Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков"

В написанном о ней нередко царит иронический тон, но иронизировали по большому счету над «легким жанром» и его популярностью в ущерб «высокому искусству». Юная, веселая и грациозная француженка с прекрасным голосом, не претендовавшая на серьезность, очаровала публику. «Вся она была грация, — писал Кугель, видевший ее „правда, не в самом расцвете сил, а когда она уже была чуть-чуть на излете“, — тонкость, нежность, лирика, прерывающаяся взрывами шаловливого, но отменно изящного смеха. Жюдик была маркизой оперетки. Что за нежное создание было перед нами!»

Одни критиковали оперетту за «легкомысленность» и «несерьезность», другие, напротив, за излишний демократизм, но любили по большому счету все. Демократизм традиционно был одной из лучших черт русского театра, куда при наличии приличного костюма и умении вести себя в обществе допускались представители всех сословий, но каждый в свою «зону». Этим же, начиная с Великой революции, отличался и французский театр. Драматические спектакли, особенно популярные в ту эпоху трагедии из античной и средневековой истории, требовали определенных знаний, а потому были понятны не всем. Сила оперетты была в ее общедоступности. Путь к «высокому искусству» лежал через «легкий жанр».

Королями оперетты в то время считались французы Жак Оффенбах («Орфей в аду» и «Прекрасная Елена») и Флоримон Эрве («Мадемуазель Нитуш» и «Возраст любви») — классики жанра, сочетавшие игривую легкомысленность со злободневными намеками, узнаваемость персонажей с невероятными сюжетами, иронию и наивность. Русский зритель, всегда любивший без злости посмеяться, принял это, как говорится, на ура. Анна Жюдик — сочетание милого лукавства, немного показной стыдливости, благовоспитанности и балансирования на грани приличия — запомнилась зрителям «стыдящейся и потому особенно греховной, кокетливой и потому скромной, стесняющейся и оттого такой пикантной».

Помимо блистательных успехов в оперетте, Жюдик принесла на русскую сцену новый жанр — шансонетку, мелодичную, легко запоминающуюся песенку (так переводится французское слово chansonette, в отличие от более общего chanson, т. е. песня), как правило, игривого содержания. Цензура Российской империи, стоявшая на страже нравственности своих подданных и боровшаяся с разного рода крамолой, отличалась консерватизмом и строгостью нравов, переходящей в ханжество. Для французских шансонеток было сделано приметное исключение, хотя в них можно было усмотреть не только «разврат», но и проповедь «республиканского духа». Видимо, здесь сказали свое слово не только зрительские симпатии, но и «высокая политика» эпохи Сердечного Согласия.

Что же представляли собой шансонетки Жюдик? Слушавший их и в России, и во Франции, Кугель — при всей его серьезности и требовательности — был пленен. «У Жюдик был очаровательный, мягкий, теплый голос, чудесно поставленный, сохранивший свои милые модуляции и свою теплоту до конца дней ее. Жюдик была артистка с ног до головы, вся — поэзия, ум, мера, вкус… Она умела вплетать нежную фиалку лирики в самые яркие букеты нескромностей. Местами очень фривольно, но у Жюдик все выходило поэтично… Меня больше всего пленяла именно эта тончайшая лирика Жюдик… Содержание шансонетки, да и форма ее, да и музыка не представляют ничего интересного, но Жюдик умела в этой тривиальной безделке давать, так сказать, суммарную философию буржуазки». «Да, все это было прекрасно — этот нежный узор догоревших огней», — закончил Кугель рассказ о ее выступлении, которое слышал в 1900 году в Париже. Громкая слава была уже позади, но талант не угас.

Жюдик принесла в Россию мир французского кафешантана (дословно «поющее кафе»). Слово это часто употреблялось у нас в пренебрежительном смысле, как символ чего-то несерьезного, неосновательного, недостойного внимания, а то и не вполне приличного. Однако в республиканской Франции, в повседневной жизни которой политические страсти играли большую роль, даже массовая культура оказалась политизированной. Русско-французское сближение, а затем и союз стали популярной темой как патриотических, так и легкомысленных песенок, что немало способствовало популярности России и русских у их новых союзников. Одну из них под заглавием «Ничего!», не переведенным на французский язык, и девизом «Привет России!» под гром аплодисментов исполняла молодая соперница Жюдик — «дитя бульваров» Иветта Гильбер.

Глава седьмая. «ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА В ТУМАНЕ»: ФРАНЦУЗСКИЕ УЧИТЕЛЯ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА

О русско-французских литературных связях написано множество книг — и в России, и во Франции. Целую книгу о них можно написать даже на материале рассматриваемого нами периода — немногим более десяти лет — причем имена в ней будут самые что ни на есть знаменитые. Но я выбрал только один сюжет и одно имя. Имя — общеизвестное. Сюжет — менее известный, но исключительно важный и для истории русской литературы в целом, и для нашей темы в частности.

Валерий Брюсов. 1893. Фото, приложенное к прошению о приеме в Московский университет

Четвертого (16) марта 1893 года девятнадцатилетний Валерий Яковлевич Брюсов, ученик выпускного класса частной гимназии Льва Поливанова в Москве, занес в свой дневник следующие строки:

«Талант, даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Это мало! Мне мало! Надо выбрать иное. Без догматов можно плыть всюду. Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу их: это декадентство и спиритизм. Да! Что ни говорить, ложны ли они, смешны ли, но они идут вперед, развиваются, и будущее будет принадлежать им, особенно когда они найдут достойного вождя. А этим вождем буду я! Да, я!»

Эти слова впервые появились в печати в 1927 году, через три года после смерти их автора (правда, без упоминания о спиритизме, поклонником которого в то время был Брюсов), и с тех пор цитировались бесчисленное количество раз. Что стояло за ними — юношеский задор или мания величия, откровение или строгий расчет? Вероятно, все это вместе. Но предсказанное сбылось, причем полностью. Валерий Брюсов действительно стал основателем и вождем русского символизма как литературного направления, «последнего великого течения русской литературы», как через много лет назвала его Анна Ахматова.

Но какое отношение это имеет к нашей теме, кроме хронологического? Самое прямое. Месяцем раньше Брюсов прочитал в гимназии свое стихотворение:

Образы тени немой,

Ночи конца привиденья!

Брезжит для вас в отдаленьи

Истина только зарей.

Призраки видишь в могиле.

Мнишь: это тени луны,

Ужасом тьмы рождены,

Трепетом веток ожили.

Может быть, сны темноты

Вдруг бытием облекутся,

С хором творенья сольются —

Неба, земли и мечты.

Людям о Боге вещая,

Сладок он будет для них,

С миром небес голубых

Чистые гимны сливая.

Каким-то образом оно дошло до директора Льва Ивановича Поливанова,