Читать книгу - "Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков"

то подражание, не то пародии на наделавшие в последнее время шума стихи Метерлинка и Малларме, — отчитывал Брюсова Краснов (кстати, первый русский переводчик Малларме!). — Но за французскими декадентами была новизна и дерзость идеи писать чепуху, вроде белых павлинов и теплиц среди леса (намек на стихи Метерлинка, уже публиковавшиеся в русских переводах. — В. М.), и хохотать над читателями, думавшими найти здесь какое-то особенное, недоступное профану настроение. Когда же Брюсов пишет, то это уже не ново, а только не остроумно и скучно».

Русские символисты. Выпуск первый. 1894. Собрание В. Э. Молодякова

«Эта тетрадка имеет несомненные достоинства, — писал Соловьев в том самом „Вестнике Европы“, из которого Брюсов впервые узнал о существовании символизма. — Она не отягощает читателя своими размерами и отчасти увеселяет своим содержанием. Удовольствие начинается с эпиграфа, взятого г. Валерием Брюсовым у французского декадента Стефана Малларме… Общего суждения о г. Валерии Брюсове, — заключал строгий критик, — нельзя произнести, не зная его возраста. Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же это человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды неуместны». Брюсову только что исполнилось 20 лет, и он уже в полной мере осознал, что «рожден поэтом». Соловьев ошибся, хотя сам как поэт был вовсе не чужд «новых веяний».

Владимир Соловьев

Так что же, первый опыт пересадки цветов французского декадентства на русскую почву окончился провалом? Ничуть не бывало. Скандал вокруг первого сборника привлек к нему внимание и побудил Брюсова работать дальше. Двадцать третьего августа (4 сентября) 1894 года цензура разрешила второй выпуск «Русских символистов», который был напечатан в начале октября того же года. На сей раз число авторов дошло до восьми, а переводчиков — до четырех. Правда, под большей частью этих имен — Валерий Брюсов, В. Даров, Ф. К., К. Созонтов, З. Фукс, А. Бронин и *** — скрывался сам Валерий Яковлевич, продолжавший выступать и под маской издателя В. А. Маслова. Однако рукописи теперь просили присылать на Цветной бульвар, в собственный дом Брюсова. Склад издания был в магазине Ланга-старшего: против того, чтобы продавать эти книжки, он не возражал…

Предисловие Брюсова в форме письма к «очаровательной незнакомке» стало одним из первых манифестов именно русского символизма, не скрывавшего свою связь с французской поэзией, причем не только символистской, но и обозначившего имевшиеся между ними расхождения и различия. «От символизма, — заявлял Валерий Яковлевич, — необходимо отделять некоторые, несомненно чуждые ему элементы, присоединившиеся к нему во Франции. Таков мистицизм, таково стремление реформировать стихосложение и связанное с ним введение старинных стихов и размеров, таковы полуспиритические теории. Все это в символизме случайные примеси». Может быть, поэтому в сборнике всего четыре перевода с французского, причем из относительно респектабельных авторов: два из Верлена, один из Малларме, один из забытой поэтессы первой половины XIX века Марселины Дебор-Вальмор. Вот как зазвучал по-русски Верлен в переводе Брюсова:

Луной прозрачной

Лес озарен;

От каждой ветки

Исходит стон,

Чуть долетая.

О дорогая!

Зеркальной гладью

Недвижен пруд;

Ив силуэты

Не шелохнут

Его водою.

Мечтай со мною!

Глубоко-нежны

О счастье сны,

Как будто сходят

Из вышины

Росой мерцанья…

Вот час мечтанья!

Оригинальные стихи во втором выпуске оказались гораздо смелее и «упадочнее», чем в первом, поэтому критика стала злее. Снова откликнулись Краснов и Соловьев. Появление «Русских символистов» уже нельзя было объяснить мистификацией или забавой. В дом на Цветном бульваре начали приходить репортеры, одному из которых Брюсов сказал: «О символизме нельзя говорить как о литературном течении с ясно обозначившимися стремлениями. Пока еще не только мы, русские символисты, идем ощупью, наугад, но и наши старшие братья французы. Да иначе и быть не может, потому что теория основывается на образцах, и к поэтам применяется теория, а не поэты к теории. Как французский символизм делится на отдельные школы и группы, так и среди нас происходит, конечно, нежелательное дробление».

С первых шагов Валерий Яковлевич творил — буквально почти из ничего — новое литературное направление, используя опыт французов, мастеров теории, любителей групп и манифестов, и открыто на него ссылаясь. Бодлер, Верлен и Рембо символистами не были, хотя и породили его. Малларме меньше всего тяготел к лидерству, хотя готов был учить тех, кто хотел учиться. Слова о «школах и группах» французского символизма имели в виду поэтов «второго ряда» вроде Гюстава Кана, Альбера Самэна или Стюарта Мерриля, одаренных, но не ставших вровень с великими предшественниками. Это они писали громкие манифесты, которые печатали в маленьких журнальчиках, и основывали недолговечные группы под разными названиями, зачастую состоявшие из одних и тех же людей. Но они действительно существовали.

«Русские символисты» пока были театром теней. О многочисленных псевдонимах Брюсова я уже говорил, хотя в то время он держал это в строжайшей тайне, чтобы не выдать «врагу» истинного числа своих сторонников. Однако незнакомые люди стали присылать стихи «издателю В. А. Маслову», то откровенно-пародийные, то старательно-декадентские, то просто бездарные. Редактор смотрел на них как на сырой материал и перекраивал по собственному вкусу. Как минимум один из этих авторов — Виктор Хрисонопуло — потом прислал Брюсову резкое письмо. Он рано умер и не успел узнать, что остался в истории литературы только благодаря одному-единственному стихотворению, попавшему во вторую тетрадку «Русских символистов».

В редакции Брюсов больше не ходил — путь ему был закрыт повсеместно. «В начале этой тетради (дневника. — В. М.) обо мне не знал никто, а теперь все журналы ругаются. Сегодня „Новости дня“ (популярная московская газета. — В. М.) спокойно называют Брюсов, зная, что читателям имя известно». Он задумался об издании авторского сборника стихов, а пока решил завершить новый литературный проект. «Нечто свершено, — записал он 16 (28) августа 1894 года. — Заточенный дома и как-то успокоившись, я отдался одному делу. Вчера оно окончено. Оно не прославит моего имени, но представляет ценный вклад в русскую литературу — это перевод „Романсов без слов“ Верлена». Одиннадцатого (23) ноября книга была дозволена цензурой и вышла во второй половине декабря того же года. Автор надеялся, что эта небольшая книжка (48 страниц) в скромной серой обложке будет иметь хоть какой-то коммерческий успех, и напечатал — опять за свои деньги — тысячу экземпляров. Как и выпуски «Русских символистов», она расходилась не один год. Как и они, была изругана критикой. Как и