Читать книгу - "Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков"

произведений немногочисленных признанных мэтров, воспринимались как «второй», а то и «третий сорт» литературы. Чтобы облегчить «проталкивание» своих переводов, Брюсов написал статью о Верлене — первую в России! — и работал над статьей о Малларме, чтобы представить этих авторов русскому читателю.

Чем же именно Брюсов пытался заинтересовать русского читателя, незнакомого с новинками французской поэзии? «На Поля Верлена как на поэта-декадента у нас смотрят с пренебрежением, — начал он литературный портрет своего кумира, — между тем знакомство с его поэзией представляет глубокий интерес. Прежде всего надо указать на то, что Верлен обладает действительно значительным дарованием… Истинный талант всегда достоин внимания, даже когда стоит на ложном пути». Последняя осторожная оговорка предназначалась не столько для читателей, сколько для строгих и придирчивых критиков, равно как и такие слова: «Известность всех этих Малларме, Гилей, Пеладанов основана на простом любопытстве, которое возбуждают их странные творения».

Поль Верлен. Рисунок Л. Анкетена. 1895. Из книги В. Брюсова «Французские лирики XIX века» (1909). Собрание В. Э. Молодякова

Здесь Валерий Яковлевич покривил душой, потому что уже не только переводил Малларме, но и намеревался опубликовать эти переводы. Объявивший себя Великим Мастером ордена Розенкрейцеров и носителем древнего титула «Сар», который его предки якобы получили от… королей Вавилона, Жозефин Пеладан сегодня больше памятен как оккультист, нежели писатель. Другое дело поэт и теоретик Рене Гильбер, выступавший под именем Рене Гиль. Через десять лет этот не слишком талантливый, но трудолюбивый и амбициозный литератор, создавший теорию «научной поэзии», познакомится с Брюсовым и станет писать статьи о французской поэзии для журналов «Весы» и «Русская мысль», в редактировании которых Валерий Яковлевич принимал ближайшее участие. Не особо читаемый и почитаемый у себя на родине, Рене Гиль в России выступал как посол всей французской словесности. Но это уже совсем другая эпоха.

Статья о Верлене имела компилятивный характер и была составлена по доступным в Москве французским источникам. Однако Брюсов попытался — и не без успеха — нарисовать портрет любимого поэта, которого в России знали только понаслышке. «Верлен принадлежит к тому типу людей, который создала разлагающаяся цивилизация Запада, — писал он, приноравливаясь к тону и стилю тогдашней литературной критики. — Передавая, как поэт очень субъективный, почти исключительно чувства и настроения, Верлен передает этим чувства и настроения всех людей того же типа. Поэзия Верлена — это памятник души современного западного человека, одаренной утонченной организацией, измученной постоянным мелким самоанализом и утомленной пустым эгоизмом… Лучшим материалом для биографии Верлена служат его произведения. Он не только рассказывает в стихотворениях важнейшие моменты своей жизни, но и вообще постоянно выставляет напоказ свою частную жизнь… Таким образом, кроме литературного значения, произведения Верлена имеют еще интерес исторический. Они — важный документ для изучения своего времени и нравов». Далее следовало изложение основных этапов биографии поэта, иллюстрированное переводами его стихов.

«Длинный и неровный путь прошел Верлен в жизни, — заключил юный Брюсов изложение биографии поэта, который был на тридцать лет старше его. — Вот светлые надежды юности; вот первая чистая любовь и буря следующих лет; вот покаяние у подножия креста, слава, пришедшая немного поздно, новые сомнения и новая любовь. Все это перечувствовано, мало того, все это воплощено в ряде созданий. Неудивительно, что на склоне жизни поэт все чаще и чаще начинает задумываться над своей жизнью, своей деятельностью. Ему хочется подвести итоги своим трудам. Поэт чувствует за собой заслуги, но его тревожит вопрос, не были ли ошибками его стихи греха и наслаждений (т. е. декадентство. — В. М.). Впрочем, даже осуждая их, Верлен не хочет отвергнуть их: слишком дороги они ему, так как все, выраженное в них, было когда-то пережито».

И вот окончательный вывод, обращенный к читателю, который, возможно, еще не готов принимать всерьез «декадентские штучки»: «Непонятность Верлена зависит не от того, чтобы он преднамеренно набирал темные образы, а от непонятности, исключительности тех настроений, которые изображает поэт. Таким образом, произведения Верлена смело может взять каждый истинный ценитель поэзии, который ищет эстетического наслаждения, впечатлений и образов… Конечно, кое-что покажется ему странным, слишком смелым, но талант автора не даст задуматься над этим и, во всяком случае, искупит маленькие недостатки. Что касается до своих лучших творений, как „Романсы без слов“, то ими Верлен-поэт создал себе вечный памятник в литературе. Имя его не будет забыто как имя одного из лучших лириков и как поэта, твердо державшего знамя чистой поэзии в тяжелые годы гонения на нее». Сказано, может быть, немного пафосно, но верно, хотя подлинное признание Верлена было еще впереди.

Не рассчитывая на восторженный прием своих опытов, Брюсов все же надеялся, что произведения признанного — пусть только в литературных кругах — французского поэта заинтересуют редакторов и читателей, испытывавших немалый пиетет перед европейской литературной модой. Однако из этого ничего не вышло: статья осталась в бумагах поэта и пролежала ненапечатанной почти сто лет. Тогда Валерий Яковлевич решил предстать перед публикой как автор отдельной книги, выпустив ее за свой счет. Первоначально она называлась «Символизм. (Подражания и переводы)», но по ряду причин этот замысел не осуществился.

Зато осуществился другой. Тридцатого декабря 1893 года (11 января 1894 года) цензура разрешила выпуск тоненькой тетрадки с громким названием «Русские символисты» и двумя фамилиями на обложке: Валерий Брюсов и А. Л. Миропольский. Миропольским назвал себя Ланг, которому отец не разрешил выступать в печати под собственной, известной в Москве фамилией, не веря в литературные достоинства его первых опытов. Издателем книжечки, увидевшей свет в конце февраля 1894 года, числился Владимир Александрович Маслов, просивший присылать ему рукописи на московский почтамт до востребования. Под этим именем тоже скрывался Брюсов, открывший сборник таким «прологом»:

Гаснут розовые краски

В бледном отблеске луны;

Замерзают в льдинах сказки

О страданиях весны.

От исхода до завязки

Завернулись в траур сны,

И безмолвием окраски

Их гирлянды сплетены.

Под лучами юной грезы

Не цветут созвучий розы

На куртинах пустоты.

А сквозь окна снов бессвязных

Не увидят звезд алмазных

Усыпленные мечты.

Книжка произвела фурор в прессе, несоизмеримый ни с объемом (44 страницы), ни с тиражом (200 экземпляров). На нее откликнулись известные в то время люди — поэт Аполлон Коринфский, критик Платон Краснов и даже замечательный философ и поэт Владимир Соловьев. Все было бы хорошо, если бы не одно обстоятельство — отзывы как один были резко отрицательными, переходящими в издевательские. «И по форме, и по содержанию это не