Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

— В том и самый трудный узел, — сказал я. — Уходить с долгом можно, и запрещать ему это силой нельзя, потому что тогда выйдет та же крепость, только под другим названием. И вот как это должно выглядеть: он подает прошение в уездную комиссию и указывает, куда уходит и кто его берет. Комиссия проверяет, есть ли там место, и согласны ли в новой артели принять еще одного человека. Ежели да — перевод записывают в книгу, копию в палату, копию прежнему помещику, и мужик вместе со своим долгом переходит на новое место отработки. Ежели нет — отказ, и он остается покуда в артели.

— То есть без моего согласия его забрать могут? — спросил Кушелев.

— Именно так, иначе какая же это свобода будет? — усмехнулся я. — Вы же его никогда не отпустите, даже ежели он вам не нужен вовсе.

— И правильно, — неожиданно вставил Толмачев. — Бывали у нас случаи, когда бурлак с одной ватаги в иную хочет перейти, и там его ждут, а артельный бригадир не дает того. Словно он барин ему. Уж сколько потом головной боли от таких историй случается — жуть!

Я дал городскому голове высказаться и продолжил:

— Третья расправа связана с землей. Знаю, что многие крестьяне ее ждут, особенно, кто барщиной отрабатывает. Так вот — мужик получит ее только в рамках собственных подворий. И чтобы рассудить — сколько и почему он получил, нужна подкомиссия — землемер, волостной старшина и человек от палаты. Границы, подворья, пастбища, лес, сено — все это в их власти. Они фиксируют границы, утверждают делянки и ведут реестр. Всякий спор решается по межевым книгам и актам, а не по тому, кто громче крикнул. Сено и пастбище — по утвержденным квотам. За лишнюю голову скота платит уже двор, а не артель, а деньги идут хозяину пастбища — помещику, али государству.

— Это мужику не понравится, — сказал Панфилов уверенно. — Ор будет — выше гор.

— Не понравится, — согласился я. — Потому и говорю: без схода и без разъяснения это не вводится, иначе нам тут же припомнят, что мы пришли обирать.

— А ежели артельщика наказали неправедно? — спросил отец Никодим.

— Восстановить можно по бумаге. Артельный совет составляет дисциплинарный протокол: кто, когда, в чем проступок, кто видел, какая мера. От выговора до лишения доли в прибыли. Жалоба на несправедливое наказание идет в волостную управу, оттуда в уездную комиссию. А ежели дело тяжелое — драка, порча имущества, самовольный уход — то это уже не артельное дело, а становой пристав и общие законы империи.

— Стало быть, на все про все бумага, — сказал Кушелев с усмешкой.

— Бумага, — сказал я. — И пример вам, чтобы не думали, что я из любви к писанине это придумал. У мужика пал скот. Ежели он придет с пустыми руками и скажет «пала корова», ему никто ничего не заплатит: ни артель, ни казна. А ежели у него два свидетеля, подпись волостного старшины, отметка в сельской книге и подпись землемера — тогда есть за что платить. Без этого начнется так: пало у одного, а сказали, что у десяти, и вся губерния будет доить казну, покуда она дно не покажет. Вот для того протокол, вот для того книга, вот для того две подписи.

— Убедительно, — сказал Толмачев.

— И про недоимку, — продолжал я. — Ежели артель не заплатила, казначей уездной комиссии идет к ней вместе с ее представителем и сверяет счеты на месте. Не сошлось — дело идет в палату, а та может назначить независимую ревизию. Взыскивают недоимку казенные органы, как и написано в указе, но не иначе как с уведомлением артели, и у артели есть право обжаловать. Не потому, что мне так нравится, а потому, что ежели у мужика отнимут последнее без объяснения, то он и прав, когда говорит, что его обобрали.

Кушелев пожевал губами и снова заговорил недовольно:

— Роман Сергеевич, я вам скажу то, что вы сами узнаете через неделю: написано у вас складно, а делать это все кто будет? У меня вот нет ни казначея, ни агронома, ни писаря, который разберется в ваших книгах. И кто работать будет во всех этих комиссиях?

Я этого и ждал и потому ответил сразу:

— Затем я и собрал вас сегодня, Андрей Ильич, а не прислал циркуляр. Людей надобно набирать здесь, на месте, и учить здесь же, а не ждать, покуда их пришлют из Саратова. Тех людей, у кого специализация есть — агрономы, к примеру, губерния направит. Но и вы уж своих воспитывайте, а не только на помощь сверху надейтесь. Кто у вас в уезде грамотный, честный и в деньгах разбирается, кроме купцов?

Толмачев поднял руку, как в думе.

— Есть такие. В приказе общественного призрения сидит человек, Никифоров. Скучный, но счетный.

— Вот с него и начнем, — сказал я.

Дальше пошло не так гладко: Кушелев спросил про хлебные магазины, Панфилов — про то, кто будет кормить становых, ежели им придется ездить вдвое больше, Толмачев — про то, кто платит писарям в волостях, а отец Никодим вдруг спросил, что будет с теми, кто уже теперь должен помещику по старым книгам. На каждый вопрос у меня был ответ из указа, но не на каждый — из головы: какие-то мелочи я записывал себе на листок, чтобы после спросить у Кавелина либо у палаты. И очень жалел, что не взял с собой Александру. Ее помощь, как моего писаря, была бы неоценима. Но я решил не отрывать ее от дочери, а ребенку новая поездка точно ни к чему, вот и оставил всех своих дам в Саратове. И тут надо думать — или все же говорить с кузиной о возможности оставить ее дочку на попечение Насти, или искать себе личного писаря уже из местных.

После всех пересудов дошли до главного:

— А теперь скажу, с чего мы начнем завтра. Первое дело — не комиссия, не книги и не казна. Первое дело — объявить людям, что именно будет, и как оно будет проходить. И объявить так, чтобы не переврали, а для этого недостаточно расклеить лист: его прочтет один писарь, народ поймет по-своему, и к вечеру по