Читать книгу - "Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера"

архив Берии был уничтожен по прямому указанию Хрущева. Это было сделано потому, что в нем содержался весь компромат, собранный бывшим главой госбезопасности на Хрущева и его соратников. Все представители высшего руководства были настолько замешаны в мрачных деяниях государства, что прекрасно понимали: всегда найдутся материалы, которые можно использовать против них. Обладая достаточным весом, можно было добиться уничтожения компрометирующих папок. Но для большинства, и особенно для простых людей, это было недоступно, а КГБ с жадностью копил все новые и новые сведения о частной жизни граждан, никогда не зная, когда они могут пригодиться. Митрохин постепенно постигал саму суть чекизма и то, каким образом хранящиеся в архивах истории олицетворяли собой не только власть над людьми в виде компромата, но и своего рода чувство незащищенности — из-за соучастия столь многих.

Начав службу в архивах, Митрохин внимательно следил за признаками того, что страна, возможно, меняется, пытаясь осмыслить свое прошлое. Перспектива реформ все еще оставалась открытой. Главным полем битвы стали литература и искусство. Эта сфера была чрезвычайно важна для Митрохина, который всю жизнь сохранял глубокую привязанность к русской культуре. Советские лидеры видели в культуре стержень революционной легитимности и средство формирования человека и его мышления. Границы того, что власти разрешали публиковать и считавшегося приемлемым, равно как и судьбы отдельных писателей, служили барометром для измерения политической температуры. Первая оттепель при Хрущеве вселила надежду.

В 1957 году роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» был опубликован и стал распространяться за рубежом (не без помощи ЦРУ). Роман не содержал явной политики, но в глазах властей он был недостаточно прокоммунистическим. Митрохин не был особым поклонником творчества Пастернака. Тем не менее он с тревогой следил за тем, как власти начали травлю писателя. Литературной номенклатуре приказали заклеймить его как «Иуду». Это подтолкнуло Митрохина к первому акту тайного протеста. В октябре 1958 года он написал анонимное письмо в «Литературную газету». Он знал по собственному опыту, что КГБ может попытаться отследить автора такого письма, поэтому из предосторожности написал его левой рукой. Запечатывая конверт, он даже забеспокоился, не выдаст ли его собственная слюна, если ее проанализируют в лаборатории КГБ. Это был лишь робкий шаг к бунту, импульсивный жест человека, который чувствовал, что система ополчилась против него, и хотел нанести ответный удар. Но это был его первый шаг на пути к тому, чтобы стать тайным автором.

В конце 1958 года у Митрохина появился повод для оптимизма: на смену грубому и безжалостному главе КГБ Ивану Серову пришел молодой Александр Шелепин, человек не из системы госбезопасности. Казалось, поколение унылых, мрачных сталинцев наконец уходит в прошлое. «Чекисты могут с чистой совестью смотреть в глаза партии и советскому народу», — обещал Шелепин.

Шелепин начал менять образ КГБ, стремясь стереть ассоциации с чистками и террором. На смену кожанкам пришли строгие костюмы и более интеллигентным фасадом. Для этого нужно было представить мрачные годы Ежова и Берии как трагическое отклонение от курса и вернуться к истокам чекистской легенды, раздувая культ Феликса, дабы убедить граждан, что Чекисты — защитники народа, этого мистического для русских понятия. В каждом управлении КГБ по всей стране создавались комнаты чекистской славы, заполненные фотографиями, призванными внушать гордость за свою историю, и служившие местом принесения чекистской присяги — быть бдительными и без устали вести бесконечную борьбу с врагами. Новый чекизм был призван дистанцировать КГБ от жестокости сталинской эпохи, но также знаменовал переход к методам более тонким и коварным. КГБ существовал не для того, чтобы угнетать, а чтобы защищать Родину. Это означало пресечение заговоров через работу среди населения и призывы исполнить свой патриотический долг — доносить на тех, кто представлял угрозу.

Шелепин пошел на повышение и покинул КГБ. Хрущев приказал сменившему его Владимиру Семичастному уничтожить еще часть архивных документов 1930-х годов. Уничтожению подлежали девять томов с подробными сведениями о том, как ликвидировали членов ЦК, высокопоставленных сотрудников разведки и находившихся в Москве иностранных коммунистов. На глазах у Митрохина стиралось прошлое, а будущее по-прежнему оставалось туманным.

С конца 1950-х и в 1960-е годы маятник между открытостью общества и страхом перед тем, к чему это может привести, постоянно качался туда-сюда. Время от времени художники и писатели реагировали на признаки ослабления контроля, начиная экспериментировать. Самые смелые вплотную подходили к политике, призывая к переменам. И вот в это прежде запретное пространство шагнул человек, который окажет на Митрохина глубокое влияние.

Если Митрохину глаза открывали архивные дела, то «университетами» Александра Солженицына стали восемь лет в лагерях. Его освободили в 1953 году, всего за несколько недель до смерти Сталина. Вскоре он устроился учителем физики в школу в Рязани — области, где когда-то прошло счастливое детство самого Митрохина. Но втайне Солженицын работал над произведением о годах, проведенных в лагерях, известных под аббревиатурой ГУЛАГ. Еще во время заключения он научился прятать свои записи и теперь, во время работы, продолжал соблюдать строжайшую предосторожность. Клочки бумаги, исписанные мелким почерком, он сворачивал и прятал в бутылку, которую закапывал у себя в саду. Закончив рукопись в 1959 году, он не знал, что с ней делать, и держал ее в столе. Прошло два года, прежде чем очередной виток хрущевской борьбы с культом личности Сталина открыл окно возможностей, и копия рукописи без указания авторства оказалась в редакции одного из журналов.

«Один день Ивана Денисовича» был опубликован в 1962 году при личной поддержке Хрущева в рамках очередной попытки дистанцировать страну от сталинского прошлого. Через образ Ивана повесть явила миру живую и страшную реальность ГУЛАГа. Он был не классическим героем, а самым обыкновенным крестьянином, который просто боролся за выживание и мечтал вернуться к простой деревенской жизни. Его история пролила свет на судьбу, на которую были обречены столь многие: мелочные унижения и абсурдные наказания, изнурительный физический труд под началом надзирателей-самодуров, лютый холод, похлебка из крапивы и припрятывание крошечных кусочков хлеба. Бедный Иван завершает тот единственный день, который мы проводим вместе с ним, с чувством облегчения — и даже почти счастливым — оттого лишь, что просто выжил, хотя впереди его ждут тысячи точно таких же дней. Нравственная сила прозы Солженицына и то, как глубоко он запечатлел лагерный быт, буквально потрясали читателей. Книга стала сенсацией в СССР и во всем мире. В Москве у киосков собирались толпы людей, отчаянно пытавшихся раздобыть экземпляр. Тем временем писателю стали приходить письма от читателей, рассказывавших свои истории и расспрашивавших о судьбе тех, кто все еще оставался за решеткой. Чувство нравственного долга