Читать книгу - "Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера"

в глаза. Но когда вы садитесь с ними в одной комнате, понимание того, что привело их сюда, имеет жизненно важное значение для того, чтобы решить, настоящий перед вами человек или фальшивка, как долго вы сможете работать с ним и вообще удастся ли вам сохранить ему жизнь.

Митрохин был человеком целеустремленным, но совсем иного склада, как постепенно начали понимать британские разведчики. Его мотивация казалась куда более загадочной. Он был догматичен и бескомпромиссен, почти наивен, словно им двигало некое квазирелигиозное или духовное убеждение. Деньги, похоже, не играли роли. Самолюбие — возможно, но не в привычном смысле. Семья, судя по всему, много для него значила. Но присутствовала и глубоко укоренившаяся ненависть. И сам характер того, что он предлагал, тоже отличал его от других шпионов, передававших лишь горсть документов или служебные сплетни из КГБ. Это был человек, который годами шел на огромный риск, делая выписки из самых секретных дел КГБ. В этом чувствовалась одержимость, преданность делу и, возможно, какая-то странная, замкнутая в себе безрассудность. Зачем вообще он на это пошел?

Когда его спрашивали, у него был наготове простой ответ, избавлявший от необходимости раскрывать всю историю целиком: «Я считал это своим долгом. И перед человечеством, и как русский патриот». Истина же была куда сложнее.

В собственном представлении старик со временем стал видеть свою жизнь и работу как духовную борьбу со злыми силами, овладевшими его страной. Страх был той зловещей энергией, которая оживляла гниющий, громоздкий труп Советского Союза. Он хотел вбить осиновый кол в сердце своего врага. Сделать это можно было, лишь освободив людей с помощью правды. Но как он пришел к такому пониманию? Не было какого-то одного момента, ослепительной вспышки или внезапного откровения. Вместо этого был долгий путь — с крутыми поворотами, тупиками и ложными следами, путь, на котором постепенно разрасталось зерно гнева и обиды. Объяснить это было непросто. Но началось все в конце 1956 года, когда его сослали.

24.

Подвалы Лубянки.

Именно во чреве Лубянки Митрохин осознал истинную природу этого зверя. Огромное, внушительное здание штаб-квартиры КГБ занимало целую сторону площади в центре Москвы, и вскоре после того, как Митрохин приступил к работе на новом месте, у этой площади появился новый хозяин. В самом её центре открыли возвышающийся над ней бронзовый памятник Феликсу Дзержинскому, «бесстрашному рыцарю пролетарской революции». Он высился там, взирая на своих преемников и жителей Москвы, — бодрствующее, всевидящее око, наделенное сверхъестественной способностью вычислять врагов, где бы они ни находились. Поскольку в чекистской мифологии этот «святой» обладал особой связью с детьми, притягивавшимися друг к другу благодаря своей нравственной чистоте и состраданию, казалось, пожалуй, уместным — хоть и немного странным, — что прямо напротив него и Лубянки находился огромный магазин детских игрушек.

Митрохин проходил мимо памятника и входил в здание на Лубянке через один из шести пешеходных входов с тяжелыми четырехметровыми дверями. За ними располагался стеклянный вестибюль. Мельком предъявив удостоверение КГБ часовым в форме — и он проходил через следующую дверь во внутренний вестибюль. Там стоял бюст Феликса, окруженный свежими цветами, — еще одно напоминание о том, что чекизм был своего рода религией, а его основателю поклонялись.

За внушительным внешним фасадом Лубянки скрывался лабиринт помещений, который за эти годы разросся до трех соединенных между собой зданий. Для тех, кто трудился здесь, всё буквально дышало престижем: мрамор, гранит и полированный паркет. Длинные, хорошо освещенные коридоры, застеленные красными ковровыми дорожками, вели к кабинетам, которые становились все более тесными по мере роста штата. Лучшие из них были роскошными: с дверями из орехового дерева и медвежьими шкурами — порой даже шкурами белых медведей — на полу. В столовых предлагали дешевые завтраки со свежими фруктами, которые в других местах было трудно достать.

Но сквозь эти стены просачивался и мрак. На окнах были сетки и решетки. Кто-то говорил, что их установили после того, как однажды ветром выдуло секретные бумаги, другие — что это было сделано для того, чтобы люди не выбрасывались из окон.

Лифты с железными дверями при резком захлопывании рождали ощущение, будто вас запирают в камере.

А для тех, кого туда привозили, а не кто сам выбирал там работать, Лубянка ощущалась совсем иначе. В одном советском анекдоте говорилось, что это самое высокое здание в Москве: из его окон видна Сибирь и тамошние лагеря. Пленников держали там в таком невероятном напряжении и понимании того, что их жизнь висит на волоске, что те немногие, кому посчастливилось выйти оттуда живыми, помнили мельчайшие детали — запах мастики для пола в запутанных коридорах, зеленые абажуры на лампах в кабинетах следователей, холод в туалетах зимой и духоту под самой крышей летом, а еще дразнящие звуки городской жизни, доносившиеся из-за стен. У этого старого анекдота была и более мрачная версия с другой концовкой: это здание самое высокое потому, что из его подвала видна вечность.

Подвал был тем местом, куда при Сталине никто не хотел попадать. В закрытом внутреннем дворе старого здания с одной стороны была дверь. Она вела в бывшие погреба, где в те времена оборудовали пыточные камеры, заполненные множеством изощренных приспособлений для причинения боли и выбивания признаний. Подвальные бабки в конце рабочего дня выметали ошметки плоти, а через специальный слив кровь стекала прямиком в московскую канализацию. Именно в эту бездну теперь направлялся Митрохин.

Одновременно с установкой памятника Феликсу на площади была закрыта и старая тюрьма — всё это делалось ради создания нового образа чекистов как героических защитников, а не жестоких палачей. Однако подземная часть Лубянки по-прежнему жила своей скрытой жизнью. Тоннели соединяли её с Кремлем и зданием Центрального комитета. И теперь там, в глубине, всего в нескольких метрах от того места, где когда-то находилась тюрьма, располагались архивы. В конце 1956 года Митрохина сослали в Отдел оперативного учета Первого главного управления КГБ — так официально назывался архив. Чувствовал ли он до сих пор зловоние того, что было здесь прежде? Когда его только направили туда, это новое назначение показалось молодому разведчику настоящей катастрофой. «Конечно, я был очень разочарован. Архив считался местом ссылки, тупиком. Я чувствовал себя человеком, который сделал всё, на что был способен. И никаких перспектив дальнейшей оперативной работы не предвиделось», —