Читать книгу - "Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера"

вспоминал он позже. Однако со временем он понял, что эта ссылка открывала и новые возможности. Со временем он стал воспринимать сам архив почти как «живой организм», затаившийся в недрах Лубянки, чье темное сердце билось, а аппетит постоянно рос. «Архив — это сердце КГБ. На нем держится вся служба. Там хранится вся информация. Сведения об агентурных сетях. Самая разная информация. Без архива КГБ просто не может функционировать. Только поработав там, я понял, насколько секретным был этот архив. Это было чрезвычайно важно. Это действительно открыло мне глаза. И я понял, как мало знал о КГБ».

Это была тупиковая должность, на которой гибли карьеры. То, что он там увидел, изменило его. Но постепенно. Ведь должно было пройти еще более полутора десятков лет, прежде чем он сделает следующий шаг и перейдет к решительным действиям. Единого архива для всего КГБ не существовало. У каждого управления были свои дела. Первое главное управление, родной отдел Митрохина, хранило досье на завербованных за рубежом агентов и переписку с курировавшими их сотрудниками. Второе управление располагало гораздо более обширным массивом документов на советских граждан — миллионы осведомителей, преступников, заключенных, диссидентов, а также на всех, кто выезжал за границу, или иностранцев, когда-либо прибывавших в Советский Союз. Региональные органы КГБ хранили свои собственные дела. Если человек где-то упоминался, его имя должно было вноситься в центральную картотеку Учетно-архивного отдела, которая содержала краткую справку и указывала местонахождение всех документов.

Архив не был библиотекой, в которой можно было бы просто рыться, выбирая любое понравившееся дело. Для ознакомления с любым документом требовалось письменное разрешение. Если вы работали в американском отделе и хотели посмотреть дело из фондов собственного отдела, вам нужно было получить разрешение непосредственного начальника. Если же дело принадлежало другому отделу, требовалось его разрешение. Нужно было спуститься вниз и передать бланк запроса сотруднику, стоявшему за окошком. Тот спешил на поиски дела. Именно в этом и заключалась работа Митрохина — отвечать на запросы из других отделов и региональных управлений. Настоящий удар для человека, который мечтал путешествовать по миру и жить полной приключений жизнью разведчика на передовой.

В КГБ существовал строгий и до крайности бюрократизированный порядок ведения дел. Если кто-то вызывал достаточный интерес как потенциальный объект для вербовки, то после обсуждения начальник отдела подписывал распоряжение о заведении дела оперативной разработки, куда скрупулезно заносились все детали контактов КГБ с этим человеком.

Впоследствии Митрохин работал в небольшом подразделении под названием Сектор приема дел, куда и направлялось это распоряжение. Там делу присваивали порядковый номер, а на обложке указывали его категорию. Затем Митрохин систематизировал документы, проверял наличие всех надлежащих приложений и дополнений, а также правильность нумерации страниц. Пока дело агента или оперативная разработка оставались активными, папки обычно хранились в сейфах у работавших над ними сотрудников. По завершении дела его отправляли в архив. Митрохин ставил на последней странице свою личную печать, подтверждая, что дело готово к упаковке. Особо конфиденциальные материалы могли и не передаваться в общие архивные фонды. В то же время рабочие дела содержали материалы, присылаемые агентами (без указания их настоящих имен). Как только папка разбухала примерно до 400 страниц, ее тоже сдавали в архив. Существовали также дела с внутренней перепиской между московским Центром и резидентурами КГБ при посольствах, содержавшие директивы, планы, годовые отчеты и свежие ориентировки.

В этом огромном хранилище, буквально утопавшем в бумагах, Митрохину теперь суждено было проводить свои дни — среди пылящихся на полках поблекших страниц, хранивших тайны чужих жизней. В первое десятилетие после его ссылки эта работа казалась невыносимо скучной даже для человека, искренне любившего возиться с бумагами. Коллеги видели в нем лишь «архивную крысу», едва заслуживающую внимания. Те, кто сохранил о нем хоть какие-то воспоминания, отзывались о нем как о «зануде» и «педанте», который дотошно проверял наличие всех необходимых подписей для выдачи любого дела. Служба была монотонной, но именно благодаря ей Митрохин осознал, что архивы и папки с делами олицетворяют особую силу. Это становилось очевидным, когда высшее руководство страны пыталось совладать с собственным прошлым. Митрохин находился в уникальном положении наблюдателя, следя за скрытой борьбой вокруг того, каким документам суждено уцелеть, а какие должны погибнуть.

В Советском Союзе, где столь многое строилось на тайнах и лжи, сама мысль о том, что правда — какой бы неполной и недостоверной она ни была — скрыта в архивах КГБ, превращала эти дела в мощное оружие против врагов. В июле 1956 года председатель КГБ Иван Серов подготовил совершенно секретную записку для Хрущева и Политбюро. Из нее следовало, что в сибирской ссылке до революции от Сталина забеременела тринадцатилетняя крестьянская девочка. Записку с подробностями расследования зачитали на закрытом заседании Политбюро, подписали всеми присутствовавшими, после чего отправили в совершенно секретную «Особую папку». Каждый, кто ставил свою подпись, прекрасно понимал, что подобный документ может лежать и на него самого. Вся игра на вершине советской системы сводилась к тому, чтобы выяснить, у кого на кого есть дело, что именно в нем содержится, какие папки приберечь на будущее, а какие — поскорее уничтожить.

Однажды Митрохин оказался в спецхране Главного архивного управления Москвы. Именно здесь хранились старые дела царской Охранки. Митрохин со временем увидел неразрывную нить, связывавшую КГБ с Охранкой: то, как обе службы использовали одни и те же методы и инструменты, и то, какими похожими были даже их папки с делами. Во время этого посещения коллега показал ему дело с именем Сталина на обложке. Но когда он открыл эту папку, то обнаружил, что она пуста. Митрохин размышлял о том, что это могло означать. По его мнению, Сталин, без сомнения, сам приказал уничтожить документы, скорее всего, потому, что они раскрывали его связи в прошлом с царской Охранкой. Возможно, там во всех подробностях излагались ее попытки привлечь его к сотрудничеству, даже если он и не стал их агентом. По всем канонам бюрократии кто-то, возможно, исполнил приказ, уничтожив содержимое, но побоялся уничтожить саму папку, так как ее существование было зафиксировано в реестре. Митрохин склонялся к версии, что исполнитель этого приказа, скорее всего, был ликвидирован — чтобы скрыть случившееся и на всякий случай, если он успел прочесть документы.

Придя к власти, Хрущев приказал уничтожить дела, подробно освещавшие преступления сталинской эпохи, включая его собственные преступления. Дела на тех, кто был арестован, но позже признан невиновным, сожгли, избавившись от неудобных вопросов о том, кто знал о массовых убийствах или санкционировал их. Митрохин узнал, что личный