Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

иногда черно-белые, как в кино. Но большей частью по трем программам, как в телевизоре. Но один сон повторяется раз в году столько лет, сколько я себя помню.

Мне снится, что я сижу в театре и на сцену выходят два солдата – молодой и пожилой. Пожилой в черных очках, слепой. Молодой его ведет, а слепой постукивает палкой. Потом палка проваливается в оркестровую яму, и слепой останавливается. Молодой говорит:

– Пошли дальше…

А слепой:

– Здесь был мой дом… Где он?.. Почему здесь яма?

А молодой отвечает:

– Дома здесь нет… Здесь воронка…

– А почему на той стороне воронки люди? – спрашивает слепой. – Я же слышу, что там много людей? Кто они?

– Это ребята, – отвечает молодой. – Они пришли посмотреть, как все это было.

– Скажи им, чтобы они ушли. Нельзя на это смотреть.

– Я говорил им, – отвечает молодой. – Они не уходят…

Потом дальше как-то все спутывается, потому что во сне я вижу роддом. И выходят жены и мужья и несут спеленатых младенцев. И только моя мама выходит одна. Тогда к ней подходит молодой солдат и говорит:

– Здравствуйте, Вера Николаевна.

– Здравствуй, Медведев, – отвечает мама.

– У меня был отпуск четыре дня, – отвечает Медведев. – И дальше я должен ехать обратно служить в рядах Советской армии. Поезд уходит через полчаса, а вам привет от вашего мужа. Все его очень хвалят за подвиг и благодарят… Он велел мне передать, что он любит вас всю жизнь и вы ему снитесь по ночам… что, кто бы ни родился, мальчик или девочка…

– Девочка, – говорит мама.

– …Ему все равно. Лишь бы оно было здоровое, счастливое и умное… А если родятся двое или трое, то это будет еще лучше.

– У меня девочка, – говорит мама.

– И еще он прислал дочке подарок… Вот эти часы…

Тут Медведев снимает с руки часы и передает маме. И мама несет меня к машине. Часы начинают тикать возле моего уха, и на этом сон заканчивается. Этот сон я вижу каждый год перед своим днем рождения.

А мама сказала, вставая:

– Он никогда ничего не понимал, этот Медведев. Когда он мне передал для тебя отцовские часы, он не понимал, что я сразу догадалась, что отца уже нет… Потому что незадолго перед всеми этими делами отец твой написал мне, что встретил среди новобранцев Володю Медведева. И что тот сказал, что я у них в классе была пионервожатой… И что он поэтому очень привязался к этому мальчишке и даже подарил ему свои часы за какие-то его саперные дела… Так что я сразу догадалась…

Потом она подтыкает мне одеяло и говорит:

– Спи…

Если вы думаете, что Медведев часто к нам приходил, вы ошибаетесь. Я и видела его только раз в году, перед каждым днем рождения. И так всю мою жизнь. Поэтому все разговоры с ним были главные, и я их все помню.

Вот два разговора – оба давнишние.

Мы в школе проходили Салтыкова-Щедрина, и я очень увлеклась. Потому что после всей романтической чепухи, которую я себе напридумывала, такой вдруг здравый смысл, такое пренебрежение – прямо как свежий воздух в накуренную комнату. И мне стало хорошо жить. Потому что до этого мне лезли в голову всякие мысли насчет человечества, и я от них приходила в отчаяние.

А тут я читаю Салтыкова-Щедрина и думаю: «Хватит в куклы играть. Мне нужны общие взгляды, чтобы знать, как жить, а не картинки из чужой жизни».

И тут как раз приходит Медведев и говорит:

– Как дела, Шоколадка?

Когда я еще была в детском саду, у нас с ним установилась такая игра. Я ему однажды велела рассказать мне сказку.

Он спросил:

– Про что?

Я ему сказала:

– Про меня.

Он начал рассказывать:

– Жила-была девочка, и звали ее Шоколадка. Потому что она так загорала летом, что на всю зиму хватало. И еще потому, что она всегда приходила, когда ее звали. Бывало, кто-нибудь крикнет ей: «Шоколадка! Поди сюда!..» И она сразу приходила. Вот какая она была.

Я спрашиваю:

– А какая она была?

Он говорит:

– Она была отзывчивая.

Он потом мне всегда эту сказку рассказывал с продолжениями. А потом вдруг перестал рассказывать. И я помню, как это случилось. Это был второй разговор.

Мне тогда уже было двенадцать лет, и я училась в пятом классе.

Он пришел. Мы пили чай. Мама напекла рассыпучек, это такое печенье – морские звезды, сердца, полумесяцы, параллелограммы, – когда ешь, нельзя остановиться. Я все ем и ем и не заметила, как у них с мамой начался спор. Мама его опять ругала за то, что он не так живет, как надо. А это у них всегда надолго. Я поднялась и сказала:

– Спасибо.

Это у нас был сигнал. Он мне велел: как только я увижу, что он заговаривается, я должна подняться и сказать спасибо. И тогда мы уходим за перегородку, где стоит мой стол, и он мне рассказывает сказку про Шоколадку.

Тут они замолчали, он встал, и мы пошли ко мне за перегородку, а мама начала убирать со стола. Мы уселись, а он молчит. Тогда я говорю:

– Ну…

А он говорит:

– Длинная ты какая стала, прямо ужас. Одна надежда, что потолстеешь.

Я говорю иронически:

– А может быть, тощие в моду войдут?

– Ого! – сказал он и опять молчит.

А я как в воду смотрела. Потом тощие в моду вошли, и я пользуюсь успехом. Только зачем мне теперь этот успех?

Ну вот, а тогда, в пятом классе, мы сидели у меня за перегородкой, и я все ждала, когда он начнет рассказывать сказку про Шоколадку. И на лице у меня была ироническая улыбка, чтобы он понял, что я все понимаю, что это никакая не сказка, а это я от него слушаю советы, как жить, что я уже давно выросла и все равно он пользуется моим доверием. А он все не рассказывает, и я ему опять, иронически улыбаясь, говорю:

– Ну что же вы?

Он спрашивает:

– Ты зачем меня из-за стола подняла?

– Чтобы вы не заговаривались.

Он говорит:

– Неужели тебе непонятно, что это не мне надо поговорить, а твоей маме? Когда она меня учит, как жить, ей самой жить легче.

Я молчу, улыбаюсь иронически.

Потом он спрашивает:

– Говори правду: ты недавно эту улыбочку разучила?

Я молчу. Он покурил в форточку, а потом сказал:

– Ты сейчас знаешь кто?

– Кто?

– Ты сейчас – справедливая девочка с четвертой парты… В каждом классе есть такая девочка. Справедливая девочка с четвертой парты.

Я спрашиваю:

– А это что, плохо, по-вашему?

Он отвечает:

– Может быть, и хорошо. Но сказки тебе почему-то рассказывать не хочется.

Он выкинул окурок в форточку, размахал