Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Кормчий повернул голову.

И заулыбался. Обыкновенно заулыбался, по-человечески, во весь рот, и морок последний слетел с него, как вода с гуся.

— Да уж, — сказал он. — Пожрать бы не мешало. Весь день на ногах, кишка кишке весть подаёт… — Он утёр мокрое лицо ладонью и вдруг хмыкнул, довольно, по-мальчишески: — Не, ну а как я их напугал, а? Видали? Они ж поверили. Темнота лесная.

Гнус моргнул.

— Дык… — осторожно начал он. — Дык а чего ж им не поверить-то было… Оно ж… того… Гром-то…

— А что гром? — Кормчий пожал плечами. — Гроза с полудня заходила, я её ещё на холмах учуял. Парило с утра, мошка пропала, тучи из-за водораздела пёрли — тут к гадалке не ходи. Я ж на воде живу, Гнус, мне погоду знать по должности положено: проморгаешь грозу — утонешь. Ну я и рассудил: раз гром всё одно будет — пусть гремит на моё слово, а не сам по себе. Подгадал, поорал в нужный момент. Делов-то.

— А… — Гнус поискал, за что уцепиться. — А молния? В сосну-то? Аккурат когда ты…

— А куда молнии в лесу бить, по-твоему? В деревья и бьёт, в какие повыше. Гроза в лесу — завсегда чего-нибудь расщепит, спроси хоть воеводу. — Кормчий усмехнулся. — Свезло, что близко ударило, не спорю. К слову пришлось. Но уж это, брат, не моя заслуга — это ихние боги промахнулись.

И он зашагал дальше, насвистывая.

А Гнус остался переваривать.

Оно, конечно, складно выходило. И про парило, и про мошку, и про тучи из-за водораздела — всё правда, сам вспомнил: парило, и мошка пропала, ещё дивился к полудню, чего это её нет… Складно. Кормчий завсегда складно объясняет, у него на всякое чудо своя мошка припасена.

Только вот чего Гнус знал твёрдо, и никакая мошка этого знания перешибить не могла. Он там был. Он видал, как темнело, когда Кормчий с НИМ разговаривал. Он чуял тот ветерок понизу, от которого душа в пятки. Он видал, как сгустилось вокруг Ярика, когда тот на шамана попёр, — видал, моргал, а оно не делось никуда. И гром ударил не «к слову». Гром ударил, когда Ярик спросил у неба: «А не ошибся ли я в тебе?» Спросил — и получил ответ. Тут же. Сразу. Такое «к слову» бывает раз в жизни, да и то не у людей.

Он покосился на Беса. Бес шёл рядом, мокрый, смирный, и глядел на спину Кормчего.

— Слыхал? — шёпотом спросил Гнус. — Грозу, говорит, учуял. Подгадал, говорит.

— Ага, — сказал Бес. — Подгадал.

— Думаешь… взаправду подгадал?

Бес помолчал. Дождь сеялся, сойка орала, впереди Брага ржал над чем-то с Волком.

— Я думаю, — сказал Бес медленно, — что нам с тобой, Гнус, дальше про то думать не надо. Он вон — не боится. Ему можно. А мы люди простые… — Он перекрестился, и тут же сплюнул через левое плечо. — Да уж. Жизни не видали, дикари лесные. Куда им.

И они переглянулись.

И оба поняли, что у обоих чуть не полные штаны, и оба никому про то не скажут, и оба до самой смерти будут помнить, как чернело небо над проклятым ельником и как гремел гром на голос их вожака.

А Ярик впереди насвистывал.

Глава 9

Вышли с рассветом.

Дорога шла от бродов той стороной Вепревой. Наезженный просёлок вился меж перелесков, взбирался на угоры и падал в лощины. С каждого угора открывалась добрая, обжитая земля, с полосами пашни по склонам и дымами деревень в утренней дымке. Впереди шли Волк с отцом и князем Бориславом, за ними тянулась гридь, десятка четыре, при бронях и стягах, чтоб издали было видать, что едет власть. А мы с Бесом, Гнусом и Рыжим держались своей кучкой и разговор у нас шёл о высоком.

— Не, ты погоди, — говорил Гнус. — Ты не отворачивайся, я ж любя. Я ж понять хочу. Вот мы вчера где были? В чаще мы были. С нечистью, можно сказать, глаза в глаза. Гром над нами гремел небесный, молонья в сосну садила, я до сих пор заикаюсь, вон, спроси кого хошь. А ты в это время где был?

Рыжий молчал и глядел вдаль.

— В лагере он был, — подсказал Бес. — При хозяйстве.

— Во-от! При хозяйстве! — Гнус поднял палец. — А хозяйство у нас там какое? Правильно, никакого. Костёр да котёл. И чего ж ты, спрашивается, при том котле такого важного делал, что у тебя третий день рожа довольная?

— Рожа как рожа, — сказал Рыжий.

— Не, мужики, вы слыхали? — Гнус аж подпрыгнул от счастья. — Он заговорил! Второе слово за утро! Это, я вам скажу, неспроста. Это человека распирает.

Я шёл, слушал их вполуха и смотрел.

Смотреть было на что. Рыжий держался прямо, как всегда, и молчал, как всегда, только молчание у него нынче было другое. Я этого молчуна знал с первого своего дня на реке и все сорта его молчания выучил давно. Было молчание рабочее, было грозовое, перед дракой, было чёрное — то, с которым он сидел у костра, когда думал про своих. А это было новое. Тёплое какое-то. Он молчал и словно грел что-то за пазухой, и уголок рта у него нет-нет да и съезжал куда не положено.

— А я знаю, чего он лыбится, — сказал Бес будничным голосом. — Ему на пиру пироги носили. С рыбой. Ему одному.

— Пироги! — подхватил Гнус. — А молочко? Молочко-то, я сам видал, — крынками! Другим, между прочим, никто крынками не носил. Я вон у Осокиной хозяйки корочку выпросил — так она мне её чуть об лоб не расколотила. А этому — крынками. За какие такие заслуги, а?

— За масть, — сказал Бес. — Сказано ж было. Рыжий — это масть. А масть, брат, либо идёт, либо не идёт.

— И конь у ней Соловый, — глубокомысленно добавил Гнус. — Стало быть, к рыжему у ней душа лежит сызмальства… Слышь, Рыжий, а она тебе про медведя рассказывала? Как она его ухватом? Ты гляди, не серди её. Такая приласкает — неделю боком спать будешь.

Рыжий засопел.

Сопение это