Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

по роже было видно, что сказанному он сам не верит и уже жалеет. Отступать было поздно. — Чего уж… И я, стало быть.

— Ярослав. — Гостомысл шагнул ко мне, словно пытался остановитьм еня у края обрыва. — Ты меня слышал ли? Оттуда не выходят.

— Слышал. Потому и не пойду далеко. Вы меня видеть будете. — Я оглядел их всех. Беса, серого Гнуса, старика, притихших гридней. — Полтора десятка мужиков с железом для этого леса война. — Я кивнул на настил под лапником. — А мне поговорить с ними надо. Пришёл я открыто, среди дня, не таясь. Так что сразу не нападут.

— А как разглядят? — тихо спросил Гнус.

— А вот это мы и выясним.

Волк за всё это время не проронил ни слова. Он смотрел на меня своим взглядом и в конце коротко кивнул. Что-то своё он понял.

— В общем, приготовьтесь и ждите. Ну и ничему не удивляйтесь, если что. Придётся на их языке говорить.

И я пошёл.

Мимо сухой сосны с лосиным черепом. Мимо жжёного знака. Краем прогала, обходя настил по чистому, вниз, в ельник.

За спиной стояла мёртвая тишина. Потом Гнус, пристроившийся рядом, сказал шёпотом, слышным на весь лес:

— Я с тобой, Ярик, раньше срока поседею. Но отходить не буду.

Бес, пристроившийся рядом, только кивнул.

Глава 8

Гнус много чего в жизни повидал.

Он тонул два раза, горел один, от медведя бегал один раз, а на спор с Рыжим съел жабу. Жаба, кстати, оказалась ничего, курятиной отдавала. Так что человеком он себя считал бывалым, пуганым, и думал, что удивить его на этом свете уже нечем.

А вот поди ж ты.

Стоял он теперь в чужом мёртвом лесу, за черепами, за жжёными знаками, куда живые люди отродясь не совались, и смотрел, как Кормчий собирается будить лесную нечисть. Причём не как-нибудь тайком, а в голос.

Пошли они втроём. Кормчий впереди, а он с Бесом следом, потому что друга бросать нельзя. Гнус тогда враз пожалел о трёх вещах. Что напросился в поход. Что вообще родился на свет. И что перед выходом навернул полную миску каши, потому что каша в брюхе теперь лежала камнем и просилась наружу. Остальные остались у меток — рукой подать, если бегом да с перепугу. Только Гнус нутром чуял, что если тут кто за кем побежит, то не они за подмогой.

Лес молчал.

Не так молчал, как молчит лес добрый, где ветка хрустнет, дятел стукнет, сойка какая заорёт дурниной. Тут тишина стояла густая, как холодец. Ель чёрная сомкнулась поверху, свет шёл серенький, дохлый, и в этом свете каждая коряга глядела рожей. Гнус старался на коряги не смотреть, но коряги смотрели на него.

— Эй! — гаркнул вдруг Кормчий, и Гнус подскочил на месте. — Хозяева-а! Выходи, разговор есть!

Голос ушёл в ельник и сгинул. Ни эха, ничего. Сожрал лес голос и не поморщился.

— Хватит по кустам сидеть! — Кормчий упёр руки в бока, как на своей палубе. — Я по-хорошему пришёл! Два раза по-хорошему не зову!

Тишина. Только где-то слева, далеко, хрустнуло тихонько. И справа хрустнуло. Гнус хруст этот услышал не ушами даже, а мокрой спиной. Обкладывают. Как волки обкладывают, с боков заходят. Он покосился на Беса. Бес стоял смирно, рожа спокойная, только желвак на скуле ходил да рука будто невзначай лежала на топорище.

А Кормчий постоял, послушал тишину, покивал каким-то своим мыслям, и сделал такое, от чего у Гнуса каша в брюхе смёрзлась окончательно.

Он поднял голову к чёрным еловым вершинам. И заговорил. Спокойно так, по-свойски, как со старым знакомцем через стол.

— Ну что, друг мой Покровитель. Видал, а?

Гнус перестал дышать.

— Полюбуйся, кому ты тут землю отдал. — Кормчий широко и по-хозяйски повёл рукой вокруг. — Тёмным богам, вишь, требы кладут. Ночным. Твоим, стало быть, братьям, а то и тебе самому, кто их разберёт. А сами? По кустам сидят, как мыши. Ловушек понатыкали. Черепов навертели, знаков нажгли и думают, что все враз перепугались. Смельчака какого заезжего исподтишка резануть — это они могут. А чтоб выйти да в глаза поглядеть — кишка тонка.

Голос у него был спокойный, даже скучный какой-то, и от этой скуки делалось хуже всего.

И тут Гнус заметил, что в лесу темнеет.

Вроде и полдень миновал недавно, а серый свет садился на глазах, наливался синим, грозовым. Понизу, по мху, потянул ветерок. Нехороший ветерок, холодный, он шёл понизу, как течёт вода, и катил перед собой, шурша, сухие иголки.

«Свят-свят-свят, — заметалось у Гнуса в голове. — Это ж он его… это ж он с ним взаправду… Ой, мамочки. Ой, зря мы сюда. Ой, зря-а…»

— Я ведь чего пришёл-то. — Кормчий всё беседовал с вершинами. — Показать тебе их пришёл. Погляди, думаю, сам. Кому они там требы кладут, тебе ли, не тебе, — нам с тобой без разницы. У нас уговор честный: я тебе кровь воинов даю, ты мне — силу. А эти… — он усмехнулся, и у Гнуса от той усмешки поджалось всё, что могло поджаться, — эти невинных режут да с того силу поиметь думают. Дешёво силу берут. По-воровски.

Ветер наддал. Ель заскрипела где-то в глубине, длинно, тоскливо, будто дерево во сне застонало.

— Так что решай, друг мой. — Кормчий говорил уже в полный голос, и голос его катился по мёртвому лесу, как гром перед бурей. — Выйдут говорить — будем говорить. По-соседски. А не выйдут… — Он помолчал, и в тишине стало слышно, как шуршат гонимые ветром иголки. — Не выйдут, стало быть, доля их такая. С бабами и ребятнёй я не воюю, не мой промысел. А самих — раздёргаю. Под корень. И место освобожу — глядишь, лучше кто сядет, посговорчивей.

Гнус стоял ни жив ни мёртв.

Он много страшного слыхал на своём веку. Слыхал, как Атаман приговоры говорил. Как Волк обещал кишки на кулак намотать, и ведь не врал. Только такого он не слыхал никогда. Стоит человек посреди чужого проклятого леса, разговаривает с небом, как с ровней, и буднично так, между делом, целое племя к расходу приговаривает. И небо — вот что самое поганое — будто слушает. Темнеет, ветром отвечает, елями скрипит.

«А ну как и правда слушает? — подумал Гнус, и от мысли