Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Полсотни шагов темноты между нами наливались с каждым глотком.

Я пил взвар и смотрел на них — поверх чаши, через огонь, прямо в тёмные фигуры на краю поляны. Смотрел и улыбался. Пусть видят. Игру вашу я понял, деды. Понял — и играть не стану. Это вы пришли ко мне. Стойте, сколько гордость велит, — а только от этого ничего не изменится, и первым я к вам не встану.

Они стояли. Я пил и улыбался.

Гнус подлил мне, не дыша. Гостомысл грел ладони о чашу и глядел в огонь, будто происходящее его не касалось. Треснуло полено, искры ушли вверх.

И древний пошёл.

Он отделился от своих один — остальные не шелохнулись — и двинулся через поляну ровным, невесомым шагом, каким ходят по своему лесу. Чёрная клюка его не искала земли. Он не спешил и не медлил. Шёл так, как будто сам, своей волей, надумал прогуляться к чужому костру, и всякий, кто решил бы, что старика перестояли, был бы, по его разумению, дурак.

Дошёл. Встал напротив и уставился на меня сверху.

Вблизи он был — кость да жила под тёмной кожей, волчья шкура через плечо, и глаза немигающие, как у филина. Он стоял и смотрел на меня сверху вниз с плохо скрытой ненавистью. Молчание за него говорило: гляди, пришлый, я снизошёл. Я, хозяин леса, подошёл к твоему огню — цени и знай своё место.

Я отпил взвара и посмотрел на него снизу вверх. С удовольствием даже. Сидеть под чужим взглядом — тоже наука. Сидит хозяин, стоит пришедший, и переиначить это никакому взгляду не дано.

Молчали долго. Огонь трещал между нами.

Дед смотрел на меня сверху, через огонь, и молчания не прерывал.

Я тоже молчал. Взвар кончился, и я поставил чашу на бревно. В тишине этот стук прозвучал, как последний камешек на весах. Всё, дед. Стоишь ты, сижу я, поляна моя. Говорить будешь первым или простоим до петухов?

— Верни мужиков.

Голос его прозвучал сквозь зубы, без всякого «здравствуй». Так взыскивают долг с приблудного должника.

— Всех верни. До последнего. — Клюка качнулась и уставилась мне в грудь чёрным концом. — А не вернёшь — мы лес закроем. Тропы наши станут смертью. Вода станет смертью. Людишек твоих будем ловить, как куниц, и класть на камни, покуда не поумнеешь.

По гриди за моей спиной прошёл злой ропот.

Шевельнулось железо, кто-то сплюнул, кто-то процедил слово, от которого дедовы старейшины на краю поляны подобрались. Гостомысл, не оборачиваясь, поднял ладонь, и ропот утих.

А я улыбнулся.

Сидел, смотрел на деда снизу вверх через огонь — и улыбался ему во весь рот.

Дед нахмурился. Клюка его дрогнула. Чего угодно он ждал — а под улыбку говорить угрозы не умел никто и никогда.

Я поворошил прутом угли.

— Можете попробовать.

Дед моргнул. Он не понял.

— Только я за вами по лесам бегать не стану. — Я говорил скучно и ровно. — Я оцеплю вашу землю, и всё. Выжгу межи, так чтобы вы подобраться тайком не смогли. На каждой тропе из лесу встанет пост. На каждом выходе к воде — засека. К соляным вашим местам, к рыбьим, к торжкам, куда меха таскаете, — везде мои люди будут стоять. Вы из болотин своих носа не высунете.

Я подкинул полешко и устроил его в углях поудобнее. Дед стоял и слушал.

— Зверя своего вы за зиму выбьете, его у вас и так с гулькин нос, я по детям вашим видал. Вот тогда и поглядим, как вы перезимуете. Когда жрать станет нечего и начнёте друг дружку есть. К весне от вас никого не останется, дед. Ни одного человека. — Я поднял глаза от огня. — А мужики ваши всё это время будут живы и сыты. У меня. Так и продолжат работать. Только возвращаться им станет некуда.

Я замолчал, и стало тихо.

Костёр трещал. Где-то в темноте, у дальнего огня, фыркнула лошадь.

Дед стоял надо мной, как стоял. Только клюка его, что целила мне в грудь, опустилась и ушла остриём в землю.

А за его спиной, на краю поляны, зашевелились.

Один из жрецов медленно повернул личину — к соседу, старику с посохом. Тот не ответил, глядел в землю. Ещё один, кряжистый, в рысьей шапке, переступил и оглянулся на лес. Крайний слева, самый молодой из старших, поднял руку и потрогал горло.

Наш давешний шаман с косточками стоял среди них с краю. Этот не шевелился вовсе. Он смотрел на своего старшего неотрывно.

Ну а я не торопился. Взял чашу с бревна, заглянул — пустая. Гнус сунулся было с корчагой и я качнул головой. Взвар полился в чашу.

Гостомысл смотрел на лесных из-под седых бровей. Волк у края света склонил голову набок. Этот явно прикидывал сразу ли головы им посшибать или подождать ещё немного. Князь Борислав переводил круглые глаза с меня на деда, и по лицу его было видно, что рассказывать про этот вечер он будет до конца своих дней.

Дед перенёс вес на клюку. Грудь его поднялась, рот открылся…

— И не прикрывайся Хозяином.

Я сказал это раньше, чем он выдохнул первое слово.

— Вижу же, чем крыть собрался. Хозяин не выдаст, Хозяин за вас, лес испокон стоял… — Я поставил пустую чашу и поднялся с бревна. Разогнулся во весь рост, и теперь уже я смотрел на деда сверху, а огонь лежал между нами. — А ты оглянись, старый. Что толку вам от вашего Хозяина? Что толку от жертв ваших? Вы ему сколько поколений кровь на камни льёте — и где он? Мужики ваши в полоне. Все, до последнего. Бабы с голоду пухнут, дети прозрачные — я в селе вашем был, я видел. Зверь из лесу уходит. А вчера я вашему идолу голову снёс топором. И что? Испепелил меня Хозяин? Громом прибил? — Я развёл руками и ухмыльнулся. — Вот он я. Целый. А идол ваш лежит рожей в мох.

Лесные на краю поляны стояли не дыша. Личины глядели пустыми прорезями. Вот только глаза за ними были наполнены страхом.

— Знаешь, почему Чернобог вас не слышит, дед? — Я понизил голос, и тишина подалась ко мне вместе со всеми, кто в ней стоял. — Потому что заблудились вы в вере своей. Тёмный брат не принимает кровь невинных. Не берёт зарезанных