Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Я дал им осознать. — Серебром или товаром, по уговору, каждому работному. Топор есть, руки есть — приходи к воеводе, записывайся. Зима придёт — у кого в доме то серебро будет, тот и вспомнит, страшно ли было рядом с вильцем бревно тесать.

Вот теперь загудели по-другому. Серебро — слово, которое перешибает любую жуть. Мужики уже прикидывали, переглядывались, бабы задышали мужьям в затылки. Староста мял шапку, и на лице его страх перед лесными боролся с арифметикой — и арифметика, судя по роже, брала верх.

— И последнее на сегодня. — Я поднял руку, и гул сел. — Сегодня к закату у Вепревой засеки — сходка со старшими лесных. Место надо приготовить. Поляну расчистить, брёвен под сидение накатать, дров наносить. Нужны мужики — десятка два, до вечера. Кто пойдёт — тому первый заработок, нынче же и заплачу.

Секунду выгон молчал.

А потом вперёд полез давешний молодой. Вихрастый парень протолкался из задних рядов, на ходу поддёргивая порты:

— Пиши меня, батюшка Кормчий! Я и с топором, и брёвна катать!.. — Он оглянулся на односельчан и добавил с отчаянной лихостью: — А что нечисть придёт глядеть — так я ж при тебе! При тебе, бают, и гром ручной!

Засмеялись разом, до слёз, всей толпой, и смех этот был как первый ледоход. Ломало и уносило старый страх, на глазах уносило.

— При мне, — согласился я. — Ещё кто?

Руки полезли одна за другой.

* * *

К засеке воротились, когда солнце пошло под гору.

Поляну мужики приготовили на совесть — расчистили широко, брёвен накатали полукругом, дров натаскали гору, и костры уже стояли сложенные, ждали огня. Работали весело, наперегонки, — серебро я заплатил вперёд, при всех. Слух о том, что Кормчий платит не скупясь и в тот же день, убежал по деревням раньше нас. К завтрашней записи у воеводы, чуял я, выстроится очередь.

Теперь поляна опустела. Мужиков я отослал по домам — нечего им тут нынче делать, разговор не для лишних ушей, — и у засеки остались свои. Гридь встала полукольцом позади брёвен, при бронях, со стягами, Гостомысл с Волком по правую мою руку, князь Борислав, гордый и перепуганный разом, по левую. Костры запалили с темнотой первых теней — восемь костров, широким кругом, чтобы света было много. Пусть видят нас. И пусть видно будет их.

Ждали молча.

Солнце садилось за холмы и ельник за полосой жухлой травы наливался чернотой. Гнус у ближнего костра сидел тише мыши. Бес стоял у меня за плечом и не перебирал гайтан — руки держал на поясе, обе, и это у него значило высшую степень собранности. Рыжий… Рыжий просто стоял. Как стена стоит.

— Идут, — тихо сказал Гостомысл.

Я и сам уже слышал.

Лес не хрустнул ни веткой — лесные ходить умели, — но от кромки, из сгустившейся под елями тьмы, отделились фигуры. Одна. Три. Десяток. Полтора десятка тёмных, сухих, в шкурах и личинах, они выходили на свет костров по одному, и вставали на краю поляны. Старики с посохами, жрецы с костяными оберегами до пояса, старшие от гнёзд. Наш давешний шаман стоял среди них с краю и смотрел в землю.

Пришли. Причем много пришло. Я персчитал посохи и остался доволен.

Впереди всех, опираясь на чёрную клюку, встал старик, каких я ещё не видал: древний, высохший до кости, в волчьей шкуре через плечо, и единственный из всех он смотрел не в землю и не на костры.

Он смотрел на меня.

— Ну, — сказал я негромко, одному Волку. — Началось. Зови к огню.

Глава 10

Волк вышел на два шага вперёд, к самой границе света.

— Кормчий к огню зовёт! — Голос его прокатился через поляну и упал в темноту за спинами лесных. — Подходите. Садитесь. Разговор будет.

И ничего не случилось.

Лесные стояли, где встали, — полтора десятка тёмных фигур на краю поляны, между огнём и лесом. Ни один не шагнул. Старики опирались на посохи, жрецы глядели из-под личин пустыми прорезями, и все они молчали, а впереди, на полкорпуса ближе прочих, стоял древний в волчьей шкуре и смотрел на меня через костры. Не на Волка, который звал. На меня.

Волк подождал. Оглянулся.

Я не шевельнулся, и он отступил на своё место.

Костёр трещал. Над поляной, над двумя молчащими станами, висела ночь, и в ночи этой шло противостояние без единого слова. Подойти к чужому огню и сесть, значит принять и огонь, и хозяина огня. Достоять, пока хозяин сам поднимется навстречу, — и хозяин уже не хозяин. Древний это знал. Он стоял, сложив руки на клюке, терпеливый, как пень, и глаза его в отсветах не мигали.

Князь Борислав заёрзал на бревне. Вытянул шею, поглядел на лесных, на меня, открыл было рот — Гостомысл, не поворачивая головы, опустил ему на колено ладонь, и князь закрылся. По лбу его катилось, хоть ночь стояла свежая.

В гриди за спиной кто-то переступил, и звяк кольчуги прокатился по поляне. Бес у Волчьего плеча стоял со сложенными на груди руками. Пальцы его правой руки медленно, сами собой, выстукивали что-то по локтю. Рыжий не шевелился вовсе. Гнус у корчаги забыл дышать.

Тихо было так, что я слышал, как в дальнем костре оседают, шурша, угли.

Стоят. Крепко стоят, черти лесные. И ведь не уйдут — некуда им уходить, всё ихнее у меня. А стоят. Последнее, что у них осталось, — вот эти полсотни шагов, которые они мне не хотят дарить.

Ну и не надо. Мне не дарите.

Я отвернулся от них к своему костру и сказал в мёртвую тишину:

— Гнус. Наливай.

Гнус вздрогнул всем телом.

— Ч… чего наливать?..

— Взвару. Остыл поди. — Я протянул чашу. — И воеводе налей. И князю. В горле сохнет.

Секунду Гнус смотрел на меня во все глаза. Потом понял, просиял, и загремел корчагой с усердием, от которого расплескал полчаши.

— А то ж!.. Взвар у нас, это, на смородинном листе!.. Воевода, держи!.. Князь-батюшка, горяченький!..

Поляна задышала.

Гостомысл принял чашу степенно, подул, отпил. Князь вцепился в свою. Кто-то в гриди шёпотом сказал слово, сосед хмыкнул. А я пил взвар мелкими глотками, смотрел в огонь и не смотрел на лесных вовсе. Вечер у меня шёл своим чередом. Гости не хотят к огню — воля гостей, постоят. Ночь длинная.