Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

я тоже знал. Оно значило, что ещё слова два — и кто-то полетит в канаву. Гнус его тоже знал, потому немедленно заинтересовался облаками, а Бес усмехнулся углом рта и оставил последнее при себе. Умеют, черти. За столько-то времени — как не выучить, где у молчуна край.

Я поглядел на Рыжего сбоку.

Ухо у него горело. Но угол рта, съехавший вверх, на место так и не вернулся, и шёл человек так, будто у него за пазухой тепло. Я отвернулся и стал смотреть на дорогу.

Пусть его. Из всех нас четверых у Рыжего за спиной было самое чёрное — такое, про что он не рассказывал никогда и никому, кроме нас, и все мы знали, что спрашивать нельзя. Сгоревший дом он носил в себе столько лет, что мы уж думали — так и будет носить до края. А тут приходит в Гостомыслов городец громкая девка с крынкой, ухватом машет, медведей пугает — и на тебе. Оттаяло. Чуть-чуть, с уголка, а оттаяло.

Жизнь, она хитрее войны. Война выжигает, а жизнь потом прорастает, где не ждали. За этим, если разобраться, мы всё и затеяли — и дорогу, и межу, и вчерашний мой театр в чаще. Чтоб прорастало.

— Деревня! — крикнули спереди.

Я пригляделся. За перелеском, на пологом склоне у ручья, открылись дворы — десятка три, с огородами, с банями по-над водой. И дорога туда не была пустой. От крайних дворов навстречу нам уже бежала ребятня, за ребятнёй без шапок, степенно шли мужики, а у околицы собиралась целая толпа, и в толпе я разглядел знакомые рожи. Наши ротные, из Вепревых, — те, что позавчера сошли с лодей по домам. Стояли в первых рядах, при бабах своих, и махали.

— Ишь ты, — сказал Гнус. — Встречают. С почётом. Это они нас так — или Волка?

— Это они так новую жизнь встречают, — сказал я. — Пошли, мужики. Покажемся.

Вепрев двор встал за деревней, на угоре, и был он крепок.

Тын в полтора роста, ворота дубовые, за тыном терем в два жилья с гульбищем, амбары, конюшня, службы — всё справное, богатое, не чета Гостомысловой службистой скупости. Вепрь жил широко.

Ворота стояли открытые к приезду — и по обе стороны от них ждала дворня. Десятка два людей выстроились вдоль тына: конюхи, ключник с связкой на поясе, стряпухи, девки, старый пёс на цепи, и все без шапок, все с поклоном, и по глазам было видать — боятся. Не нас боятся даже, а того, что будет дальше. Куда их теперь, кормильца-то нет, а кормиться надо.

А посреди двора, на крыльце терема, стояла хозяйка.

Вдова была ещё не стара — статная, в тёмном платке по-вдовьи, в тёмном платье без единой прикрасы. Стояла она прямо, руки сложив перед собой, и не кланялась. Ждала. За подол её держались двое — девчонка лет восьми да малец поменьше, и она легонько, не глядя, придерживала мальца за плечо, чтоб не таращился так на гридь.

Дети. Вот тебе и раз. Про детей нам никто не сказал.

Волк вошёл в ворота первым — и я видел, как он сбился с шага.

На полшага сбился, никто чужой и не заметил бы, а я заметил. Шёл человек принимать землю, двор, хозяйство, — а посреди хозяйства стояла женщина в чёрном с двумя сиротами, и осиротил их он своей рукой, на воде, при прорыве. За дело осиротил, по войне, по вине их отца, — а вот поди ж ты, между «за дело» и вот этим крыльцом лежала пропасть, и через пропасть эту надо было теперь как-то шагать.

Волк дошёл до крыльца и остановился. Двор затих совсем.

— Здравствуй, хозяйка, — сказал Волк.

— Здравствуй, Твердислав Гостомыслович. — Голос у неё был глубокий, без слезы. — Знаю, кто ты. И с чем пришёл — знаю. Земля теперь твоя, и двор твой. Люди сказывали.

Она помолчала и всё так же прямо, не опуская глаз, договорила:

— Об одном спрошу, при всех. Правда ли, что мужа моего ты убил своею рукой?

Двор не дышал. Дворня замерла вдоль тына, князь Борислав за моей спиной издал горлом какой-то куриный звук. Волк стоял перед крыльцом.

— Правда, — сказал он.

— И правда ли, — она держала его глазами, — то, что про него говорят? Что он вильцев провёл. Что орду через свою землю пропустил, на соседей.

Вот оно что. Вот чего она ждала на этом крыльце.

— Правда, — сказал Волк. — Я при том был, как открылось. Хочешь — расскажу с глазу на глаз, всё как есть. Врать не стану и приукрашивать не стану. Продал он и межу, и соседей. Ты ли об этом не знала, что спрашиваешь?

Вдова качнула головой — не отводя глаз.

— Муж мой ни с кем своими делами не делился. Были у него ближники — сотник его Косой да пяток доверенных, — вот с теми и делал, тех и спрашивай… коли живы. А через земли наши, сказывают, шли — да мы не видали никого. Урочищами вели, ночами, мимо жилья, — на то, видать, и уговор был. Мы уж опосля узнали, когда с реки люди принесли.

— Некого спрашивать, — сказал Волк. — Полегли все, кто при нём был. До единого.

Вдова закрыла глаза.

Стояла она так долго, глядя в никуда, и на лице её умирала последняя надежда, что брешут люди. Она хоронила её молча, при всём дворе, не позволив себе ни звука.

Потом открыла глаза и поклонилась — в пояс, с достоинством.

— Спасибо, что не солгал. — Она выпрямилась. — Теперь воля твоя, хозяин. Куда нам с детьми — скажи, туда и пойдём. Только за людей дворовых прошу: они не виноватые. Про дела мужнины не знали. Не гони их по миру.

Волк молчал.

Я стоял в трёх шагах и не встревал. Это была его земля, двор и пропасть — перешагивать ему. Гостомысл рядом со мной тоже молчал и глядел на сына. Князь Борислав, слава богу, не лез, потому что Осока предусмотрительно встал ему на ногу.

— Никуда вы не пойдёте, — сказал Волк наконец. Голос у него был глуше обычного. — Вины мужа на бабе и детях нет — так по правде, и так будет. Живи в тереме, хозяйка. Вдовью долю тебе отпишем при князе, как положено, с