Читать книгу - "Сага о летчике. Том 3. Дело чести - Максимилиан Борисович Жирнов"

кристадины Лосева. Попробую из них что-то соорудить… если придумаю, как. Спасибо за идею.

На посадку заходил разведчик Р-10. Мы с Бориным смотрели, как он выпустил шасси, как колеса коснулись бетона. Изобретатель, притопывая от нетерпения, ждал вторую пленку. Я же, едва самолет остановился, и открылась кабина, бросился к Ире. Остаток дня мы провели вдвоем.

Глава 15

Эгоист

Ира ревела у меня на плече. Рыдала в голос, обняв меня и прижимаясь так, что у меня трещали кости. Правда, опомнившись, она гладила меня по голове, шептала «прости» и вновь продолжала жаловаться на судьбу:

— Полька-то, ууу! Обещала взять меня, а сама с кем полетела! С Валькой да Маринкой!

На столике лежала газета со статьей Кольцова о рекордном перелете Полины. Никогда бы не подумал, что сильная и мужественная Ира окажется столь чувствительной и ревнивой к своим коллегам.

Впрочем, пока лучше помалкивать. Пусть выплачется. Не то можно руки лишиться.

Только когда рубашка на моем плече промокла насквозь, я рискнул утешить подругу.

— Ты тоже важным делом занималась. Прицел испытывала.

— Это ты… испытывал. А я… — Ира всхлипнула.

— А ты пилотировала самолет с оператором. Да так, что Борин тебя особо отметил.

— Правда?

— Истину глаголю, дщерь моя! Сказал, без этих ребят мы бы полных данных никогда не получили.

Борин и в самом деле упомянул о превосходной работе самолета-киностудии. Поликарпов заметил, что надо бы представить экипаж к орденам — риск попасть под случайный снаряд всё же был, несмотря на жесткие меры предосторожности.

Но я не стал говорить о награде. Все это пока вилами по воде писано. Зато я поцеловал расстроенную девочку в лоб и таинственным шепотом произнес:

— Но ты забыла куда более важную вещь.

— Какую? — пискнула Ира сквозь слезы.

— Если бы не ты, мне бы устроили торжественные похороны с троекратным салютом. Ты спасла мою шкуру, понимаешь? Она мне очень дорога, если что.

Ира тут же прекратила всхлипывать.

— А ведь и верно. Какая же я дура. Да я бы без тебя… в общем, мне плохо было бы. Но все равно жаль, что я не полетела.

— Зато у тебя есть я. Живой. Относительно…

— Это как? — Ира шмыгнула носом.

— То есть, не совсем мертвый. Я рад, что все обошлось, и ты у меня есть.

— Честно? Не шутишь?

— Честное пионерское. В утешение приглашаю тебя погулять, раз у нас совпали нерабочие дни.

Не стоило уточнять, что именно я об этом позаботился, позвонив от Поликарпова самому Бартини. Подобные вещи лучше держать в тайне.

Я дал Ире платок. Она вытерла нос, высморкалась и прошептала:

— А куда?

— Да куда глаза глядят. Что увидим, туда и зайдем. Не хочу никаких планов и определенностей. Повеселимся!

— Повеселимся…

— Только не бей там никого, хорошо?

Ира криво улыбнулась. Глаза ее еще блестели.

— Я постараюсь.

Ира ушла переодеваться. Я нацепил свой любимый костюм городского гопника, сунул в кобуру «Вальтер» и стал ждать.

Вот такие они — женщины. Те еще загадки. Могут строить из себя суровых и неприступных дам, косить под мужиков, но внутри у них нежная и ранимая натура. Им всем нужно если не мужское плечо, то хотя бы моральная поддержка. Вот здесь и надо их поддержать, пошептать на ухо то, что они хотят услышать. Тогда любая девушка к тебе потянется. Впрочем, я никогда не считал себя дамским угодником.

Вернулась Ира. В свободном красном платье в белый горошек она выглядела, как ткачиха-многостаночница, собравшаяся на съезд партии. Но делать замечания значило получить минимум пару переломов ребер. Поликарпов был бы этим очень недоволен, и я благоразумно промолчал.

Так мы и вышли на улицу — передовичка-стахановка и мелкий бандит-налетчик. Надеюсь, мы не попадем в милицию.

Только что прошел дождь. Асфальт блестел от воды. В лужах купались голуби и воробьи. Ворона спикировала откуда-то сверху, что-то клюнула на газоне и вновь взлетела на дерево.

— Что засмотрелся? — Ира пихнула меня локтем в бок. — Солнце греет, жизнь кипит?

— Кипит… как в Балтийском флоте перед революцией. Вот смотри. Даже птицам разбег нужен, а ведь они крыльями машут. Самолету тем более.

— Та немецкая машина, что мы видели не севере… они называли ее синхроптер, может взлетать с места.

Я приложил палец к губам:

— Шшшш… Забыла, какую бумагу ты подписала? Ни слова об этом. Не то нас Брагин сожрет. Без соли и без перца.

— Это правда, — Ира нахмурилась и потемнела, как туча. — Брагин может. Он все может.

— Страшный он человек. Никого не пожалеет. Всех, кто у него на пути стоит, сотрет в порошок.

— Не говори так! — с жаром воскликнула Ира. — Брагин — хороший человек. Он всего себя делу отдает. Для страны старается.

— Мне это Ворошилов популярно объяснил, — бросил я не без сарказма. — Слушай, а ты откуда знаешь, кто хороший, а кто плохой?

— Ниоткуда. Просто догадываюсь.

У Иры на лице было написано: она знает куда больше, чем говорит. Но пытать несчастную, пусть и могучую, деву я не стал. Захочет — расскажет все сама. Не захочет — и не надо.

— Многие знания — многие печали, и умножающий знания приумножает скорбь, — выдал я Соломонову мудрость, подняв к небу указательный палец.

Ира не ответила ничего. Только спросила:

— Может, Ваню в госпитале навестим?

Я хлопнул себя по лбу:

— Вот же я эгоист! Правда, придется раскочегарить мотоцикл. Добираться туда неудобно. Но все равно, поедем, красотка, кататься.

И мы пошли обратно. К счастью, Тамара Тимофеевна ушла на работу. Не то не избежать нам ненужных расспросов.

Треск мотора уничтожил пасторальную идиллию на корню. Птицы в ужасе разлетелись от двухколесной машины. Знакомая ворона покрутила пальцем… или что там у нее есть, у виска. Но зато мы с Ирой с ветерком домчались до главного военного госпиталя страны. Много лет спустя он получит имя академика Бурденко.

Сам госпиталь располагался в Лефортовском районе за рекой Яуза — желтые старинные здания, окруженные каменной оградой. В архитектуре, украшениях, даже в аллеях чувствовался дух эпохи Петра Первого. Неплохое место для спиритических сеансов. Боюсь только, профессора-прагматики будут возражать подобному святотатству.

Мне стало не по себе: я вдруг почувствовал, что когда-то, в другой, далекой жизни, я здесь уже был. Но сейчас не