Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

звонил, и дело было не в одной гордости. Только поверил я раньше, чем сверился с плашкой. Это сработали часы.

В прошлые ночи я с ним спорил, потому что знал, как было на самом деле. Про звонок я не знал ничего, и спорить мне было нечем.

— Вероятно, это так, — просто сказал я.

Он чуть приподнял бровь. Не того ответа ждал. Потом дежурно улыбнулся и ушёл к столу «Ладьи», придерживая ладонью левый лацкан.

Тут я сообразил, куда смотрел весь разговор. Не ему в лицо, а под лацкан, на плашку, и смотрел, как на лот. С «Издали» я ходил третий день и смотреть сквозь сукно, не глядя туда глазами, ещё не научился. А я сам каждую смену ловлю сдатчиков по глазам. Куда человек косится, там у него и спрятано. Гладких в оценке дольше меня. Догадайся он, что я вижу сквозь сукно, — «Ладья» ходила бы за мной по пятам и перебивала цену на всё, на что я посмотрю. С этой ночи на его лацкан я смотрел только мельком.

Сказать залу про часы значило признаться, что вижу сквозь пиджак. А ответит он «Максим устал» — и ему поверят: для этого часы и нужны. Пять лет назад город поверил ему про подпись. Скажи он завтра при всех, что из ГАДа меня выгнали, а не я ушёл сам, поверят и в это, а часы отстанут всего на минуту. Моё слово против его слова я один раз уже проиграл. Значит, против его слова нужна улика. Пусть говорит дальше. Считать его минуты было приятно. А кто нашёл подпись под циферблатом, он однажды скажет сам, вслух и при всём зале. Аукцион простоит в городе ещё двадцать пять ночей, мне хватит.

* * *

Стол «Трёх полос» стоял у самой стены, под галереей. На сукне у них лежали мелкие лоты с плашками. Под столом стоял картонный ящик с вещами без плашек, а на ящике картонка: «Всё по 3 т. р.». Хлам они, видно, скупали где-то оптом и таскали в зал — вдруг кто возьмёт. Над ящиком дежурил парень со жвачкой — тот самый, что стоял в углу приёмной, когда мы продавали «Смену».

— Жека, — окликнул его сосед по столу. — Сигарету дай.

— Здесь не курят, — сказал Жека и выдул пузырь.

Я посмотрел сквозь картон — в ящике проступила бледная плашка. Одна на весь ящик.

Помощник в чёрном у стола кивнул, и я нагнулся, отодвинул мятые абажуры и три тома «Анжелики». Под ними лежал фибровый чемодан — коричневый, ручка обмотана синей изолентой. Уголки советские, никелированные, замки на один щелчок. Конец семидесятых. К ручке, под изоленту, была подвязана картонная бирка. На ней почерком, который я знаю лучше собственного, было выведено: «800 ₽»

Ларисин ценник. Лариса пишет восьмёрку с хвостиком внизу и всегда обводит «р.». Этот чемодан пять лет лежал у нас на верхней полке, над книгами. Пять лет я его протирал, и пять лет никто не давал за него восемьсот. Кирилл увёз его оптом вместе с хрусталём, а от «Ладьи» чемодан, выходит, ушёл «Трём полосам»: для них вещь без плашки — хлам.

Вещь просто спала, и её бледную плашку ни Кирилл, ни Жека, похоже, не видели.

Строки на ней я прочитал раз, потом ещё раз. Бледные, будто карандашом:

Предмет: чемодан.

Свойства предмета

Что делает: внутри — комната.

Зарок: не прятать в ней людей.

Вторая цена: 40 очков.

Именной курс: 110 очков.

Какая комната? Я точно знал, что внутри пусто и пахнет нафталином. И кого прятать — в чемодане? А сорок очков у пыльной фибры — почти вдвое больше, чем у «Смены».

— Сколько? — спросил я.

— Чемодан, что ли? Три штуки, — сказал Жека. — Три тысячи. Там написано.

— Тут написано восемьсот, — указал я на ценник.

— Это старое. Инфляция, — нашёлся Жека.

Можно было сбить до двух тысяч, раз над этим ящиком он явно скучал. Спорить дальше я не стал: если приёмщик с «+55» торгуется за хлам, значит, знает ему цену, — это Жека и запомнил бы. Пусть лучше запомнит дурака. Достал я три тысячи и положил на край сукна.

— Бабушкин был такой, — сказал я. — Возьму.

Жека перестал жевать. Посмотрел на три тысячи, на меня, на чемодан с изолентой, глянул над ним — для него там было пусто — и расхохотался, косясь на помощника в чёрном.

— Лох, — сказал он с наслаждением. — Ну ты лох, приёмщик. Три штуки за ностальгию! Слышь, Серый, — бросил он соседу, — он этот гроб за три штуки берёт, потому что у бабки такой был!

Серый тоже прыснул. Я взял чемодан за изоленту и улыбнулся им обоим так, как они, наверное, и ждали, — глупо и растроганно. Пусть ржут. До двери приёмной я улыбался для них. За дверью — уже для себя.

* * *

Я досидел до конца торгов и вернулся через витрину в начале шестого. Зажёг в ней лампу, и в стекле встало моё отражение, а коридор за ним исчез. Рядом, в углу витрины, стоял самовар. Кирилл давал за него сто пятьдесят тысяч до конца недели, и неделя шла к концу. Продаст его Лариса — и в этом стекле навсегда останется одно моё отражение.

Чемодан я поставил на стойку, под лампу над кассой, именно туда, где Лариса утром кладёт калькулятор. Под лампой его плашка была ещё бледнее, чем в зале, словно выцветший карандашный след. «Внутри — комната». Я щёлкнул замком и чуть приподнял крышку. Под ней был клетчатый ситец, старое пятно от чего-то пролитого — и больше ничего.

Бирку с Ларисиным «800 ₽» я снимать не стал. Пусть сама увидит, что вернулось. Утром Лариса придёт ровно в девять, увидит на стойке свой чемодан — и спросит, какого чёрта он вернулся. Второй раз отговориться «витриной» не выйдет. Скажу как есть: выкупил у перекупщиков за три тысячи её же восьмисотрублёвый чемодан. А про комнату внутри она и слушать не станет.

Чемодан, выходит, спит. Как будят вещь, я знал по рожку: ею нужно воспользоваться по назначению. У чемодана назначение одно — комната внутри. Я просунул руку под крышку и надавил, будто там глубже, чем пускало дно. Пальцы уткнулись в ситец. Не сработало.

А «не прятать в ней людей» означало одно: люди туда