Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

арку — и плашки напёрстка и чайника снова висели на месте. Выходит, видно только в пределах дома или двора — ни шагом дальше. Как соседский вай-фай: шагнул за арку — и сети нет.

Вот тут меня и понесло.

Я пошёл по Победы медленно и вертел головой, как турист. В одном дворе висело семь плашек, в другом пять, в гаражном ряду — одиннадцать. Среди находок были утюг, зонт, чья-то мясорубка, губная гармошка где-то под потолком третьего этажа, детская юла. Вторая цена у них — от двух до девяти очков: по меркам зала копейки. А я оценщик и знаю, как из копеек складывается счёт.

В девяносто девятом Вовка из соседнего подъезда позвал меня домой играть в «Денди», вставил картридж с надписью «9999 in 1», и мы полдня листали список, не веря, что это всё наше. Вот так я себя и чувствовал — только этот картридж был размером с Уралмаш, и ни одна игра в нём не повторялась.

Весь район был полон спящих вещей. Я принимал в комиссию хрусталь и сервизы с этих самых улиц, вертел их, смотрел на свет и ничего в них не замечал. А спящие вещи всё это время стояли на балконах, лежали в карманах, пылились в гаражах. Их плашек, похоже, не видел никто, кроме меня, да и я только с сегодняшнего утра: ни «Ладья», ни Ветров, ни сами хозяева.

А под восторгом шевелилось другое, и я не сразу понял, что это страх. Узнай «Ладья», что тут лежит, — скупит район подчистую, как скупила Ларисино старьё, оптом и не глядя. А узнать ей было через кого. Утром Кирилл по телефону звал Дениса ходить по этим самым квартирам за сто пятьдесят в месяц, и Денис сказал «подумаю». Плашек он не видит, зато антресоли и балконы Уралмаша знает лучше меня. Голова у меня закружилась по-настоящему, и я взялся за фонарный столб.

Когда отпустило, я подумал о деле. Взять хоть чайник под лыжами, три двора назад. Только чайник чужой, как и всё на этой улице. Звонить в дверь к незнакомым, покупать у них чайник, чтобы потом отдать его правильному человеку? Спустят с лестницы. Во все двери не назвонишься: вещь должна сама прийти ко мне, и тогда я отдам её честно. Для этого мне и нужен Молоток. Да и какой толк от спящей вещи? Пока она не показала чуда, она ни для кого не чудо — просто чайник. Её сперва надо разбудить.

Для начала нужна была дешёвая вещь, которую можно купить без лишних вопросов и сразу проверить.

* * *

У входа в метро «Уралмаш» на перевёрнутом ящике сидела бабушка в мохеровом берете и торговала всем сразу: вязаными носками, семечками стаканами и тем, что вынесла с антресолей. Открытки с Олимпиадой-80, три мельхиоровые ложки, машинка для закатки банок. И обувной рожок, над которым висела бледная, как у всех спящих, плашка.

Рожок был латунный, длинный, с дырочкой под гвоздь, на ручке выбита звёздочка и «ц. 45 к.» — сорок пять копеек. Шестидесятые, таких делали миллионы, и почти в каждой прихожей Советского Союза висел один на гвоздике у зеркала. Сносу им нет, поэтому дороже сотни за них никто не даст: они есть у всех.

Потом прочитал плашку:

Предмет: обувной рожок.

Свойства предмета

Что делает: обувь, надетая с ним, весь день не жмёт и не натирает.

Зарок: только свою обувь. Обуешь чужую — станет простым рожком.

Вторая цена: 1 очко.

Именной курс: 3 очка.

Ботинки у меня свои, так что можно. Меньше одного очка я на плашках ещё не встречал.

— Сколько? — Я посмотрел на бабулю.

— Двести рублей, — сказала бабушка. — Латунь, не пластмасса, при Союзе делали. Сыну своему купи, у них сейчас всё на липучках, скоро шнурки завязывать разучатся.

Я отдал двести — торговаться за вещь с плашкой не стал — и, не отходя от ящика, стянул левый ботинок. Ботинки у меня зимние, с рынка «Таганский ряд». Пятку левый натирал с первого дня. Думал, разносится. Шёл третий сезон.

— Сынок, ты чего? — спросила бабушка. — Холодно ведь.

— Проверяю товар, — сказал я и встал на одной ноге. Бабушка, дай ей Бог здоровья, ухватила меня за локоть.

Я вставил рожок и надавил пяткой. Нога ушла в ботинок, как в тёплую воду. А пятку, которую этот ботинок грыз, как собака кость, даже не задело. Ботинок сел так, как будто его шили по моей ноге.

Плашка над рожком вспыхнула. Бледные строки стали ясными и чёткими, как и на плашках в зале. Текст не изменился.

Вот, значит, как это бывает. Вещь спит, пока ею не воспользуются по делу и не почувствуют, что она сделала. Я обулся с ней — и почувствовал. Она проснулась при мне. Я стоял у метро с рожком в руке и не мог перестать улыбаться. Над моей рукой висело бледное «1»: разбудить рожок я разбудил, а носить его будет кто-то другой.

А его человек, кажется, шёл мимо.

Мимо шла почтальонша — девчонка лет двадцати пяти с синей сумкой через плечо. Из раздутой сумки торчали «Пенсионный вестник» и счета за газ. Шла она так, как ходят люди в новых сапогах. Ставила ногу осторожно, будто асфальт горячий, и чуть кривила рот, особенно когда ступала на левую. Сапоги блестели, дня два как из коробки. А ей с этой сумкой ещё ходить от подъезда к подъезду.

— Девушка! — позвал я. — Подержите секунду.

Она посмотрела на меня, на рожок у меня в руке, на бабушку рядом и, видно, решила, что при бабушке я не опасен. Взяла рожок. Над её рукой повисло «3».

— Попробуйте, — сказал я. — Левый обуйте. Вы же в новых — а с ним натирать не будет.

Она не поняла, но, держась за мой рукав, стянула левый сапог. Видно, сил терпеть больше не было. Вставила рожок, нажала — и замерла с таким лицом, будто сапог вдруг стал на размер больше.

— Ой, — сказала она. — А чего это он…

— Не жмёт, — договорил я за неё. — И весь день жать не будет. Только свою обувь с ним надевайте: наденете чужую — станет простым рожком. Насовсем. Двести рублей.

— Беру! — Она полезла в сумку, между «Вестником» и квитанциями. — Господи, у меня ещё сорок подъездов!

Она отдала