Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

как-то входят. Когда я разбужу чемодан, у меня впервые появится своя комната. Не съёмная, не хозяйкина — моя.

Оставалось только определить, как входить в эту комнату.

Глава 6

Ровно в девять Лариса вошла и встала у стойки как вкопанная. Там, где обычно лежал её калькулятор, стоял фибровый чемодан с синей изолентой на ручке. На бирке — её собственная восьмёрка с хвостиком и обведённое, как всегда, «р.».

— Это что? — спросила она.

— Вернулся, — отозвался я.

Лариса взяла бирку двумя пальцами, как берут из супа чужой волос.

— Я его в воскресенье Москве отдала, оптом, вместе с хрусталём. — Она посмотрела на меня поверх очков. — За сколько вернулся?

— За три тысячи, — назвал я цену.

— Пять лет его за восемьсот никто не брал, — напомнила Лариса. — А ты за три тысячи взял. Беляев, ты головой не ударился?

— Мне нравится изолента, — сказал я.

— Две двести за изоленту. — Она сдёрнула бирку и сунула её в карман пальто. — Дело твоё. Только в опись я твоё барахло больше не возьму.

— Это за выдержку. — Я переставил чемодан на пол у витрины, под самовар. — На твоей полке выдерживался, Лар, как коньяк в бочке.

Мне сегодня надо было к маме на Кировградскую, а по дороге купить себе рожок.

* * *

Хозяйственный у маминого дома — из тех лавок, где до сих пор продают всё, что продавали в девяностые: прищепки на верёвочке, мышеловки, клеёнку в клубнику. Рожок висел на крючке у прилавка — зелёный, пластмассовый, за сорок рублей. Я отдал продавщице сорок рублей, снял его с крючка, прислонился к прилавку и под её взглядом разулся.

Сила латунного рожка, который теперь носит в сумке почтальонша Гарипова, осталась у меня в руках. Теперь ей было через что работать — через мой рожок, зелёный. Левая нога сперва упёрлась в задник, будто рожка и нет: рожок новый, сила в нём ещё не обжилась. Со второго раза нога ушла легко, как позавчера у метро с латунным. Правая села сразу. Левая пятка молчала.

— Мужчина, у нас не примерочная, — одёрнула меня продавщица.

— Так я уже купил, — возразил я. — Это не примерка, а приёмка.

— Приёмку дома делайте, — сказала она, как отрезала.

— Дома вам его не вернёшь, — заметил я. — А тут, если что, сразу обменяете.

Продавщица открыла рот, закрыла и повесила на пустой крючок новый рожок, такой же зелёный. Видно, решила, что спрос есть.

У остановки я купил хризантемы: жёлтые, лохматые, пять штук. К маме я ходил с пакетом кефира. На цветы с приёмщицкой ставки не разгонишься, и мама это знала лучше меня. Сегодня деньги были, и я решил хоть раз принести цветы.

* * *

Мама открыла раньше, чем я позвонил. Видела меня из окна.

— Это с чего цветы? — Мама посмотрела на хризантемы так, будто я принёс повестку в суд. — Ты женишься?

— Просто так, — сказал я.

— Просто так цветы не дарят. Просто так картошку приносят. — Она забрала букет, сунула мне тапки и перекинула полотенце через плечо. — Руки мой. Там пирожки с капустой и с печёнкой, с печёнкой ещё тёплые. Ты похудел. Оценщик, а похудел. У вас там в комиссионке хоть чайник есть?

Чайник в комиссионке был — и «Бирюса», которая гудит на всё, что ей не нравится. Я вымыл руки и сел за стол у серванта.

— Зоя Михайловна с третьего спрашивала про шубу. — Мама подложила мне второй пирожок раньше, чем я доел первый. — Норка, говорит, итальянская. Я сказала — сын посмотрит. И Валя из соседнего подъезда просила брошь от свекрови посмотреть. И Нина Фёдоровна просила иконку посмотреть.

— Мам, я не по шубам, — возразил я.

— Ты по всему, — заявила мама. — Я им так и сказала. У меня на тебя полподъезда записано. Бесплатно, конечно: свои же люди.

— Ладно, записывай, — разрешил я. — Только шубы — последними.

Я жевал печёнку и смотрел на сервант.

Сервант был из стенки «Хельга», гэдээровский, полированный, с откидным баром, в котором у нас никогда не водилось ничего, кроме лекарств и документов на квартиру. В детстве я разглядывал вещи за его стеклом, как за витриной. А теперь и сам сервант просился в опись.

На средней полке, тарелками на ребре, стояла «Мадонна»: перламутр, золотой обод, кавалеры с дамами в медальонах. Этот сервиз в восьмидесятые был у всех, кто хотел жить как люди. Под «Мадонной» за стеклом, корешок к корешку, выстроился Дюма: «Королева Марго», «Три мушкетёра», «Граф Монте-Кристо» в двух томах. Читать его у нас никто не читал. Его поставили «на хранение».

— Мам, сколько ты за Дюма макулатуры сдала? — спросил я.

— Двадцать килограммов за книжку! — Мама даже выпрямилась. — Я по всему подъезду газеты собирала, на тележке таскала. «Монте-Кристо» — это сорок килограммов, между прочим.

— Сейчас за том дают рублей сто пятьдесят, — прикинул я. — Если найдёшь, кому продать.

— Сто пятьдесят! — Мама всплеснула руками с полотенцем. — Да я одного «Труда» за восемьдесят пятый год тележку сдала!

— Зато ты не прогадала, — пошутил я. — Двадцать кило газет сейчас и того не стоят.

Мама замахнулась на меня полотенцем и засмеялась.

А наверху, за стеклом, в три ряда, как хор на школьной фотографии, стоял хрусталь: вазы, салатники, ладьи для конфет, рюмки, которые доставали только на Новый год. Весь этот хор пришёл в дом в девяносто девятом, в двух картонных коробках, вместо отцовской зарплаты. Советский хрусталь сейчас стоит рублей триста за вазу на «Авито», если без сколов и продавец терпеливый. Бабушки к нам в комиссионку до сих пор несут его, как сберкнижку девяносто первого, и получают примерно столько же — почти ничего.

Отец, пока был жив, щёлкал ногтем по краю вазы и говорил: «Слышь, поёт. Деньги так не поют». Денег тогда не было вообще, так что сравнивать ему было не с чем.

* * *

«Зенит» лежал на шкафу, в коричневом кожаном футляре, под коробкой с ёлочными игрушками. Я встал на табуретку.

— Шею сломаешь! — предупредила мама. — Оценщик, а на табуретку лезет.

Футляр пах кожей и пылью. «Зенит-Е» с объективом