Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

«Гелиос-44», вес как у кирпича: таким, если что, можно и отбиться. Футляр родной, ремешок целый — в описи я бы написал редкое слово «комплект». Отец берёг. Я поднёс его к глазу и навёл на сервант.

И сразу, без всяких «через раз», сервант стал таким, каким его привезли из мебельного. Полировка без единой царапины, ровная, как лёд на катке в первый день. Ручки бара с позолотой, которая на самом деле облезла ещё при Горбачёве. Я смотрел, пока глаз не заслезился, а позолота так и не облезла.

Телефон мне показывал такое на секунду и через раз, а «Зенит» сразу и сколько угодно. Телефон — фотоаппарат только наполовину, а «Зенит» — целиком, да ещё свой, отцовский: по нему отец учил меня наводить резкость.

А зарок у обоих один: нажму спуск — сила уйдёт. Ни телефоном снимать нельзя, ни «Зенитом», а большой палец по привычке так и тянется к кнопке. Зато смотреть я теперь буду «Зенитом».

Я достал с полки тарелку «Мадонны» и перевернул. На донышке, на месте клейма, было серое шершавое пятно размером с пятирублёвую монету.

— Мам, откуда сервиз? — спросил я.

— Люська продала, — вспомнила мама. — С пятого этажа. В восемьдесят шестом, за двести рублей, я полгода откладывала. «Мейсен». Её Гена в Германии служил, оттуда привёз.

— В Германии, — уточнил я. — Только фарфор там делал не один «Мейсен».

Я навёл «Зенит» на донышко. Шершавого пятна не было. Было клеймо фарфорового завода из Тюрингии — синее, чёткое, будто вчера поставленное. Не мейсенские скрещённые мечи. А под ним по-английски: «Made in GDR». Обод горел свежей позолотой, как в день, когда тарелка вышла с завода.

— Тюрингия, мам, — начал я объяснять. — Такую «Мадонну» там делали на весь Союз. Хороший фарфор, честный. Только не «Мейсен». А клеймо затёрли наждачкой, вот, пощупай: оно под глазурью, кобальтом, просто так не сходит — только вместе с глазурью, оттого и шершаво. Чтобы сошло за «Мейсен». С настоящего «Мейсена» клеймо не стирают — им хвастаются.

Мама провела пальцем по шершавому пятну, и лицо у неё прояснилось, как у человека, который сорок лет не мог решить кроссворд и вдруг понял, что там было «Ялта».

— Так я и знала, что Люська врала! — Она выхватила у меня тарелку, прижала к груди и захохотала. — Она и про зятя врала, что он в банке. А он в банке — охранником! Ой, Максим, я Зое расскажу, Зоя Люську с восемьдесят шестого не любит!

Она поставила тарелку, вытерла глаза полотенцем и потянулась к «Зениту».

— Дай-ка щёлкну тебя с пирожками, какой ты у меня… — предложила мама.

Она ухватилась за камеру, и её палец лёг ровно на спуск.

— Плёнки нет, мам. — Я забрал камеру раньше, чем она успела нажать, — мягко, как забирают у ребёнка ножницы.

— Так я понарошку щёлкну, — возразила мама.

— Понарошку тоже нельзя. Затвор старый: щёлкнешь — и камере конец. — «Нельзя» я сказал честно, а конец грозил не камере: от одного щелчка из «Зенита» ушла бы сила.

— Отец тоже никому щёлкать не давал, — сказала мама с обидой, которой хватило на три секунды. — Вы с ним одинаковые.

— Я его заберу, мам. — Я убрал «Зенит» в футляр.

— Бери, — кивнула мама. — Он твой. Отец так и говорил.

Весь обед я смотрел на сервант как оценщик. Теперь, с «Зенитом» в руке, я посмотрел на него иначе — не в видоискатель, а «Издали», — просто узнать, что спит у мамы. Над «Мадонной» плашки не было. Над Дюма тоже. А на верхней полке, среди хрусталя, над одной вазой висела бледная, будто стёртая ластиком, плашка.

Плашка подождёт, решил я и сперва разглядел вазу.

Ваза была высокая, сантиметров тридцать, из свинцового хрусталя, со шлифовкой «мельница» — косые грани лопастями по всему боку, а под самым краем — гладкий поясок в два пальца шириной. Советская, конца восьмидесятых. К девяносто девятому таких уже не делали, а остатки раздавали со складов на заводах вместо денег. Это была отцовская ваза, из тех самых коробок. По ней отец и щёлкал ногтем.

Потом прочитал.

Предмет: ваза хрустальная.

Свойства предмета

Что делает: налей воды и назови работу — вода встанет до черты недоплаченного.

Зарок: мерить только своих.

Вторая цена: 25 очков.

Именной курс: 70 очков.

Я прочитал два раза. На третий задержался на строке «до черты недоплаченного». А ваза двадцать семь лет стояла на полке и знала до сантиметра, сколько отцу недодали. Только её никто не спрашивал.

Хризантемы мама уже поставила — в трёхлитровую банку на подоконнике.

— Мам, поставь цветы в папину вазу — вон в ту, высокую. — Я показал на верхнюю полку.

— В эту? — Мама посмотрела на меня, как на человека, который предлагает сварить суп в хрустальной ладье. — Она для красоты, не для цветов.

— Для красоты с цветами красивее, — сказал я.

Мама подумала, вздохнула и сняла вазу с полки обеими руками. Прижала к себе одной и налила из кувшина воды до половины, осторожно, чтобы не плеснуть на «Хельгу». Поставила кувшин на стол.

— Мам, а ты помнишь, откуда она? — спросил я.

— Как не помнить. — Она держала вазу у груди, как ребёнка, и смотрела не на неё, а на меня. — Папина работа — полгода на заводе, девяносто девятый. Вместо зарплаты дали.

Вода пошла вверх.

Без кувшина, без всплеска, ровно и не торопясь, как ртуть в градуснике, когда держишь его под мышкой. Поднялась от середины, прошла «мельницу» и остановилась точно у нижнего края гладкого пояска. До верха вазы осталось два пальца.

Плашка над вазой вспыхнула — карандаш на ней стал чернилами, как у рожка позавчера. Ваза проснулась у меня на глазах: мама чуда не заметила — смотрела на меня, — а я заметил.

А над мамиными руками повисло бледное число: «70».

Мама поставила вазу на стол, взяла с подоконника хризантемы и заглянула в неё.

— Надо же, больше налила, чем думала, — довольно заметила мама. — Прямо под пояском, ровнёхонько. Рука сама меряет!

— Видал, — отозвался я.

Она ставила хризантемы по одной, поправляла, отходила, наклоняла голову, а я помнил, где встала вода, пока в ней не было ни одного стебля, и не мог отвести