Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

тогда с шариковой. Навёл на «Бирюсу» — ничего, просто «Бирюса». Навёл ещё раз — экран мигнул, на секунду показал белую эмаль с хромированной надписью — и снова жёлтые наклейки. Навёл на самовар — ничего. Ещё раз — латунь на секунду блеснула новой, без пыли, и снова посерела. Работает через раз, как новая ручка, которую расписываешь на полях газеты. Я пока не понимал, почему с перебоями.

И каждую секунду большой палец помнил, где кнопка. Одно нажатие — и зарок сработает: сила «Смены» уйдёт. А телефоном я каждый день по привычке снимаю квитанции, клейма, сколы — для Ларисы и для бирок. Щёлкну раз по привычке — и всё. Держать силу надо в камере, которой я снимать не стану.

А на мамином шкафу, на Кировградской, в коричневом кожаном футляре лежит отцовский «Зенит-Е». Плёнки в нём нет лет пятнадцать, спуск тугой, отец учил меня наводить резкость по кошке. «Вырастешь — твой», — говорил он. Вырос. Снимать им я всё равно не собирался, только смотреть.

Значит, к маме.

* * *

В девять пришла Лариса с кругами под глазами и с коробкой «Птичьего молока».

— Вам с Кочетовым. — Лариса кивнула на коробку. Она пересчитала тридцать тысяч дважды, а акт подписала не читая. — Не хочу знать, — сказала она раньше, чем я открыл рот.

Я вышел на крыльцо. Денис уехал ещё затемно, а к девяти вернулся с двумя стаканчиками кофе из ларька на остановке.

— Кредит закрыт, — объявил он и показал мне на телефоне экран банка. — В семь ноль две. Банк прислал: «Спасибо, что вы с нами». Я им ответил, что уже не с ними.

— В десять мне пломбу ставят, — сказал я. — На Калинина. И хозяйке восемнадцать отдам — пусть племянник в Серове сидит.

— Довезу. — Денис улыбнулся. — Барин.

Я отхлебнул кофе и задрал голову: над магазином восемь этажей, балконы с лыжами, а за окнами — антресоли. Где-то там, может, спит в коробке ещё одна такая находка. Я стал смотреть сквозь стену третьего этажа. И тут у Дениса зазвонил телефон.

Он глянул на номер, пожал плечами и взял трубку:

— Да. Да, я. Какой Кирилл?.. А, этот.

Слушал он минуты две, поднимая брови всё выше. Потом сказал: «Подумаю», — и положил трубку.

— Ну? — спросил я.

— «Ладья». — Денис расхохотался. — Зовёт в дневные разведчики. Знаешь, что я должен делать? Ходить по квартирам! Я и так хожу. Смесители, полочки. И сообщать им, где что стоит. «У вас, Денис, уникальный доступ к локациям». Макс, у меня доступ к локациям! Я «муж на час» с доступом к локациям!

Он смеялся так, что пролил кофе на бороду. А потом перестал. Посмотрел на телефон, на «Ларгус» и куда-то мимо меня, на остановку.

— Сто пятьдесят в месяц, Макс, — пробормотал Денис. — Я столько за три месяца не поднимаю.

Видеть раньше захотел не я один. «Ладья» собиралась смотреть Денисовыми глазами, в каждой квартире, где течёт смеситель. Что она оставляет после себя, я видел на Ларисиных полках. Чистые круги в пыли.

— Значит, будем поднимать больше, — сказал я.

Денис посмотрел на меня удивлённо.

Удивляться, и правда, было чему. Только я не шутил. У Дениса доступ к квартирам. У меня — «Издали». «Ладья» опоздала со своим предложением на одну ночь.

* * *

Друзья, поддержите нашу книгу — поставьте лайк! Чем больше лайков она соберёт, тем скорее мы узнаем, какое чудо скрывает эта вещь. Комментарии тоже поощряются ;)

Глава 5

Третьего ноября, без двадцати одиннадцать, я вышел от зубного на Калинина, постоял на крыльце и прислушался к себе. Слева наверху было тихо. Неделю там ныло, дёргало и стреляло в ухо — от холодного, от горячего и от новостей про «Ладью». Теперь зуб молчал, словно сосед за стенкой, который наконец съехал.

Врачиха велела не трогать пломбу языком, пока та не схватится. До ближайшего перекрёстка я раз десять потрогал её языком, проверяя, правда ли больше не болит. Не болело. Пломба обошлась в две тысячи — ровно столько три ночи назад улетело трубочкой через перила. Отдал я их из денег за «Смену» и даже не заметил.

Утром Денис подвёз меня к дверям клиники, посоветовал не орать в кресле и укатил на Эльмаш вешать кому-то карниз. Обратно я пошёл пешком. Впервые за неделю мне хотелось идти, а не ехать, скрючившись и держась за щёку.

А ещё я наконец мог спокойно попробовать «Издали».

Этой ночью у Книги я его только выбрал, а утром на крыльце успел лишь прищуриться на дом над магазином, как у Дениса зазвонил телефон. Дальше было кресло, лампа в лицо и «откройте шире».

Я остановился у первой же пятиэтажки на Победы и посмотрел сквозь неё, как утром на крыльце, — так смотрят в мутную воду.

Муть разошлась.

Первая плашка висела на втором этаже, за шторой в подсолнухах. Вторая — над подоконником первого этажа, над банкой с пуговицами. Третья висела в подвальном окошке, четвёртая на балконе, под лыжами. Все они были бледные. Строки читались, но так, будто их писали карандашом, а потом наполовину стёрли.

Я прочитал ближнюю. Напёрсток в банке с пуговицами: нитка с ним не путается, вторая цена — три очка. На балконе, под лыжами, висела плашка эмалированного чайника: вода в нём закипит, пока несёшь его до плиты, вторая цена — шесть очков. Мимо прошёл мужик с таксой, и на уровне его кармана проплыла плашка связки ключей: не теряются, где их ни оставь, вторая цена — два очка. Мужик шёл, звенел, ругал таксу и понятия не имел, что умеют его ключи.

Я так и стоял посреди тротуара столбом, и какая-то тётка с сумкой-тележкой объехала меня, сказав всё, что обо мне думает.

Наверное, все эти вещи спали. Ни одна ещё ни при ком не показала своего чуда, оттого и плашки бледные. В чайнике, похоже, ни разу не кипятили, а ключи мужик не клал никуда, кроме кармана.

Я проверил, докуда хватает «Издали», — как раньше мерил рулеткой коридор в витрине. Прошёл под аркой в соседний двор и оглянулся. Плашки пятиэтажки погасли разом, будто в подъезде дёрнули рубильник. Зато впереди, в новом дворе, так же неярко зажглись другие. Я шагнул обратно под