Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

глаз. Уровень воды показывал, сколько отцу недодали: почти до краёв — за полгода работы, оплаченной хрусталём, который пел лучше денег.

Вазу принёс отец, но правильные руки были мамины: «70» над ними значило, что ваза нужна ей. Зачем — я не знал. Мерить ваза будет работу своих — маминых, а значит, и мою. Я догадывался, до какой черты встанет вода, если назвать вазе мою работу пятилетней давности, и проверять пока не стал.

Продай я вазу — двадцать пять очков второй цены, а мне до сотни не хватает двенадцати. Посчитались же очки сами, по привычке оценщика, — и я тут же отогнал эту мысль. Пусть так считает Кирилл: для него любая вещь — позиция в прайсе. Но вазу принёс в дом отец, и из дома она не уйдёт.

Мама поставила вазу с хризантемами на сервант и отступила полюбоваться. По телевизору шли новости. Он у неё работал всегда, как холодильник: если вдруг стихал, мама шла проверять, что случилось.

— Станислава Игоревича на той неделе показывали, — вспомнила она. — Начальник теперь у москвичей, в «Ладье». Ты бы поговорил с ним. Пять лет по ночам сидишь, а он всё-таки учитель твой.

— Скорее, мой обворовыватель, мам, — поправил я.

— Да я знаю, что ты про подпись говорил, — возразила мама. — Но вдруг это какое-то недопонимание? Может, помирились бы? У тебя глаз лучше всех, сам всегда говорил.

Я подвинул к ней пустую трёхлитровую банку.

— Мам, цветы пока сюда, — попросил я. — Воду из вазы вылей и налей заново до половины. Кое-что проверим.

— Что, и ваза не та, что папа говорил? — Она посмотрела на меня, потом на банку. — Как Люськин «Мейсен»?

— Та самая, мам, — заверил я. — Она ещё кое-что умеет.

Мама переставила цветы в банку и сходила с вазой на кухню вылить воду. Вернулась, налила из кувшина свежей до половины и поставила вазу на стол, рядом с блюдом пирожков.

— Теперь скажи: «Заслуга сына — нашёл подпись мастера под циферблатом», — попросил я.

— Ты мне хоть объясни, это мы кого вызываем? — спросила мама.

— Скажи, — повторил я. — Сама увидишь.

— Ладно уж, ради тебя. — Мама положила ладони на хрустальные бока. — Заслуга моего сына — нашёл подпись мастера под циферблатом. Ту, из телевизора.

Вода поднялась сразу. Прошла «мельницу», добралась до нижнего края пояска — до той черты, где встала вода за папину работу, — и пошла дальше.

Мама отдёрнула руки.

— Максим! — воскликнула мама.

Я придержал вазу за основание. Вода уже выгнулась над краем, дрогнула и хлынула на стол. По клеёнке побежали широкие ручьи. Один подтёк под блюдо; салфетка потемнела, нижний пирожок размок.

Я поднял блюдо, мама схватила полотенце. Несколько секунд мы спасали обед, а ваза стояла посреди лужи, полная до самых зубцов.

— Она сама? — Мама посмотрела на кувшин, потом сунула палец в вазу. Вода перелилась ещё раз.

— Сама, — объяснил я. — Она мерит, сколько за работу недоплатили, мам. Папину ты назвала — встала до пояска. Мою — вот.

Мама выдернула из-под блюда мокрую салфетку. Прижала полотенце к луже, но вытирать не стала.

— Значит, нашёл ты ту подпись, — сказала мама. — А всё получил Гладких.

— Да, я нашёл, — подтвердил я.

По телевизору бодро заговорили о погоде. Мама повернулась к нему так сердито, будто прогноз составлял лично Гладких, и нажала кнопку на пульте.

— А я тебя к нему мириться отправляю. — Она выжала полотенце в пустую миску. — Хорош учитель. Чему научил-то? Чужое брать?

У меня от её голоса расправились плечи. Вот теперь мы говорили об одном человеке. Наконец-то, чёрт побери.

Мама подцепила двумя пальцами размокший пирожок.

— И этот утопил, — заметила мама. — Тоже благодаря Станиславу Игоревичу. Начальник московский, а убытки у меня на столе.

Я засмеялся. Она тоже фыркнула, но тут же ткнула в меня мокрым полотенцем:

— Погоди. А ты с ним потом виделся?

— Через месяц, на выставке, — ответил я. — Руки пожимали друг другу.

— С этим вором⁈ — Мама шлёпнула мокрым полотенцем по столу. — Больше не протягивай.

— Не протяну, — сказал я. — Теперь его очередь.

— Вот и правильно. — Мама села, отодвинула вазу и показала на стул напротив. — Рассказывай. С самого начала.

Я рассказал коротко, будто писал заключение.

Мама слушала, не перебивая, и крошила край мокрого пирожка.

— Я ведь Зое как есть говорю: сын в комиссионке, оценщиком, по ночам, — объяснила мама. — Она ещё спросила, не сторожем ли. Я ей предложила самой серебро от мельхиора отличить. Зоя обиделась.

— На серебро? — спросил я.

— На меня, — уточнила мама. — Серебро ей свекровь не оставила.

Мама потянулась через стол и стиснула мою руку.

— Я хотела, чтобы тебе полегче было, — призналась мама.

— Теперь будет, мам, — заверил я.

Я сжал её пальцы в ответ. И прямо рассказал про ещё одно дело: по ночам я ходил на Аукцион, где продавали вещи вроде этой вазы. Над ними я видел надписи, которых другие не видят. Оттуда и узнал, что сказать.

— После такой вазы я и в домового поверю. — Мама потрогала мокрую клеёнку.

— Это проще показать, — предложил я. — Я тебя туда приведу.

— Приводи, — согласилась мама. — Только я сначала поем. Сегодня с тобой даже чай спокойно не выпить.

* * *

Провожать мама пошла до подъезда, в пальто поверх домашнего платья, с пакетом пирожков для Дениса. На двери висел свежий глянцевый лист.

«Бесплатная экспертиза ваших ценностей. Эксперт Станислав Гладких. „Ладья“».

Ниже: «9 ноября, с десяти до шести. Запись по телефону». Рядом с номером улыбался Гладких — загорелый, в дорогих очках.

Я успел прочитать всё. Мама — тоже.

— У нас свой эксперт есть, — заявила мама.

Она ухватила лист снизу и рванула. Скотч удержал верхние углы, зато Гладких оторвался целиком, вместе с загаром. Мама сложила его лицом внутрь и ещё раз пополам.

«Ладья» пришла на мамину улицу. Ночного зала ей было мало, и теперь она звала на бесплатную экспертизу Зою, Валю, весь подъезд с их шубами и брошками.

Я забрал у мамы пакет, обнял её и поцеловал в висок. Из маминого