Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

одним мужиком познакомлю. В школе с ним учился. Якушев Костя. Он про Леонардо все знает.

– Познакомьте, Анатолий Борисович. Я вам сто плакатов нарисую.

– У него и прозвище было Да Винчи.

– А он кто?

– Художник.

– Дело!

– И у тебя быстрей пойдет.

…У меня после этого так дело быстро пошло, что не успел я оглянуться – жена говорит:

– Я интеллигентная женщина…

А я говорю:

– Знаю… Ты интеллигентная женщина, а я Квазимодо. Пианино ты оставляешь себе.

– Какое пианино?

– Шутка.

– Юмор – это вульгарно.

– Мама говорит. Все знаю. Это мама твоя вульгарная.

– Маму не тронь.

– Это святое. Я знаю.

– Я твоего Якушева ненавижу. Между прочим, он мне все время на грудь смотрит.

– Так, может, больше смотреть не на что?

– Коля… Что ты делаешь?.. Где наша любовь?

– У мамы спроси.

– Она мне всю жизнь отдала.

– Отняла, – говорю. – Пойдем в музей.

– Голых женщин смотреть? Да?

– Одетых. В Третьяковку пойдем. Якушев велел к Сурикову приглядеться.

– То Леонардо, то Суриков, то Илларион. Я твоего Иллариона ненавижу.

– Пойдем в музей.

– Нет.

– Пойдем в музей!

– Не пойду.

– Пойдем в музей…

– Пойдем.

Я в то время занимался как бешеный. То времени девать некуда, а то сутки мигают как светофор…

Два месяца промигало, я сообщение в клубе сделал. По энциклопедии. А то, что я про Леонардо в Ленинке вычитал, – этого не расскажешь. Слов таких у меня тогда не было. Закружило меня. Сплю и вижу ту эпоху итальянского Возрождения. Пока Якушев не сказал:

– Затормози. А то специалистом станешь.

– Дядя Костя, а разве плохо?

– Художник в тебе пропадет. Засохнет.

– Почему?

– Материал задушит. Полюбишь болтать про Леонардо, а его разлюбишь.

– А что делать?

– Тебе надо цветом захлебнуться. Пора тебе Сурикова поглядеть. Иди. Придешь – расскажешь. Только не ври. Не понравится, так и говори – не понравилось. Иди. Да жену возьми.

– Зачем?

– Возьми. Знаю, что говорю.

А это у нас не первый разговор с ним про Сурикова.

Ну, потопали мы. Я такси взял. Согласилась все же ехать моя Княгиня.

Не спугнуть бы. Только бы глядеть не мешала.

Подъезжаем к Третьяковской галерее – опять очередь. В полпереулка.

– Всюду у нас очереди, – говорит Княгиня.

– Не срамись, – говорю. – Не за гарнитурами очередь.

– Давай займем, – говорит. – А пока погуляем.

Заняли мы очередь за одним из Челябинска, а позади нас из Бурятской автономной пять человек. Говорят – ничего не поймешь.

Стали неподалеку ходить. Выпили кофе с бутербродами – напротив Третьяковской галереи палатка. Рядом школа художественная. По двору шмакодявки с этюдниками бродят, и лапы перемазанные. Автобусы стоят. «Интурист» машины гоняет.

– Смотри, какая решетка богатая, – говорит Княгиня. – Войдем, поглядим.

– Библиотека, – говорю.

– Вот люди жили… – говорит Княгиня.

– Которые решетку делали?

– Это меня не касается.

– Зря я тебя позвал.

– Я могу уехать.

И все такое в этом роде.

– Ну скоро там?.. А то я устала ждать.

– Пускают… Бежим.

Пошли мы по Третьяковке. Картин бесчисленно.

Княгиня:

– Смотри, какая картина красивая. Вот бы нам такую над тахтой. Дорогая, наверно. А раньше, наверно, дешевая была. Сейчас все предметы роскоши дорожают. Коля, а это кто? У него лицо незначительное. Я бы за него не пошла. Коля, а это, смотри, Пушкин. Как живой. Кипренского. Я знаю.

Экскурсоводы орут. Княгиня ахает.

А тут звук выключили. Вижу только, Княгиня рот разевает, как рыба, а слов не слышно. Это значит, я картину увидал и опять про Леонардо вспомнил. Александр Иванов. «Явление Христа народу». Тихая картина. А вокруг тихие люди. А по стенам тихие этюды к этой картине. И тут я почему-то снова вспомнил Леонардо.

Нет, подумал я, мало я еще про Леонардо знаю. Продолжим. Не нахлебался я еще этого варева. Надо разобраться. Я докопаюсь. Самому мне художником не быть, это я понял. Но я докопаюсь до сути. А до какой сути – сам не знаю.

Смотрю на картину – Александр Иванов, русский человек, а картину написал из чужой жизни. Значит, надо ему это было для чего-то, значит, можно проникнуть. Во все.

Иоанн Креститель – лицо мощное. А вдалеке тихая фигура. Слева – ветки, а справа мой предок сидит, улыбается сквозь слезы – раб несчастный. Понять старается, что к чему.

– Коля, идем. Не надо… Это религиозная картина? – шепотом спрашивает Княгиня.

– При чем тут религия?! – шепотом ору я. – При чем? Человека не понимают, вот про что. Это про Гражданскую войну картина. Александр Иванов до семнадцатого года не дожил и до Отечественной не дожил. Но это все одна и та же революция. Она еще при Леонардо да Винчи начиналась. И еще раньше, при Спартаке. Рабы подымались, к ней с разных концов подходили, кто как мог в те годы. Она же вырасти должна была.

– Коля, я не знала, что ты идейный, – говорит Княгиня.

– Я сам не знал.

Но тут заорал экскурсовод, и нас оттерли.

– Давай, – говорю, – больше нигде не останавливаться. Забежим только Сурикова поглядим. А то перед Якушевым неудобно.

И двинулись мы через все залы.

– Быстрей, быстрей, – говорю. – Некогда. А то Якушеву рассказать будет нечего. А он спросит.

А сам расплескать боюсь. Есть Леонардо, есть. Живет зернышко.

Один только раз остановились.

– Красивая какая, – говорит Княгиня. – Незнакомка. Я знаю. Она моего типа или нет? А какого я типа? А глаза я тоже так могу делать. Гляди – так?

– Еще лучше, – говорю. – Идем.

Ну прошли мы «передвижников», прошли «Трех богатырей». Входим к Верещагину – черепа, антивоенные картины, узорная дверь в Средней Азии. И в зал Сурикова. Картины тоже огромные – «Боярыня Морозова» как раз напротив двери.

Страшная какая-то. Нищий на снегу сидит. Ноги грубые. Поп хохочет. Черная женщина руку подняла, а на руке кандалы. Лицо красивое, только голодное.

На репродукциях все понятно было. Раскол, старая вера, новая вера. Слева противники, справа – союзники. Это я уже знал. Экскурсовод рассказывал еще до армии. А на картине все стало по-другому. Краски, краски. И страшная какая-то. В общем, понимаю – большая вещь. Но в общем не понравилось. Так Якушеву и доложу. Ничего не поделаешь. Каждому свое. О вкусах не спорят. В следующем зале «Иван Грозный». Это я уже видел. А дальше вниз по лестнице еще тыща залов.

– Пойдем, – говорю, – обратно. А вперед идти – запутаемся.

Пошли обратно через верещагинский. Смотрю, а его картины какие-то рыжие стали. Как будто через желтый светофильтр. Смотрю – Княгиня моя отстала и назад глядит.

– Идем…

– Подожди… – говорит.

Оглянулся и я – куда это она смотрит? И вдруг сквозь просвет двери опять Морозову увидел. Не всю. Дверь мешала. И вдруг вижу – серебро.

На картине – зима, но серебряная и что-то напоминает. А что? Не могу вспомнить. И вдруг вспомнил – погоду напоминает, которая была, когда я от «Девушки с горностаем» уходил.

– Коля, я еще хочу посмотреть…

Я так удивился, что говорю:

– Ну давай.

Двинулись обратно.

– Коля, помедленней…

Пошли помедленней, а навстречу нам