Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Особенно из книжек про Леонардо мне запомнилось – Габриэль Сеайль, «Флорентийские чтения». Волынский не понравился – одни стоны. Всего Леонардо прочел от корки до корки, издание «Академия». На Гуковском – плевался. Гуковский Леонардо дилетантом считал, а сам доказывал, что эрмитажную «Флору» не Мельци написал, ученик Леонардо, а сам Леонардо и что это и есть «Джоконда», а не та, что в Лувре висит, – так у него получалось по его вычислениям. Я в Ленинград смотался, смотрел. Слабо. Складки на рукавах как белье на веревке – макаронами, а у Леонардо в складках ритм… А «Мадонна Литта» эрмитажная – под вопросом. Наверно, вопрос профессор Гуковский поставил. А уже мне было ясно, что, кроме Леонардо, ее просто написать было некому. Я уж тогда все картины Возрождения мог на репродукциях вниз головой узнавать. Зрительная память у меня развилась как у фотоаппарата – щелк, и намертво. А тут я еще достал книги – «Быт и нравы Италии эпохи Возрождения», кажется, Бургхарта какого-то, и совсем ополоумел. Кондотьеры грызутся как пауки в банке, резня идет, отравляют друг друга, колдовство, ведьмы, Содом и Гоморра, Макиавелли советует, как в князья пробираться, Цезарь Борджа родственников приканчивает, художники крепости строят, Савонарола картины жжет, призывает очиститься от скверны роскоши.

Днем работа – это дело четкое. Вечер и полночи – постель, где Княгиня помаленьку ведьмой становится. Под утро – выписки сортирую – зачем? – еще сам не знаю. Тут ее мать в отпуск с собой увезла в санаторий. Я один в пустой квартире как с цепи сорвался – почти спать перестал. Два часа перед работой спал, а после работы – домой. Все хотел жизнь того человека себе представить и как он столько мог успеть.

Но тут все кончилось, как и надо было ожидать.

Съел я всухомятку кусок сыра плавленого и кильку, и у меня рвота и понос.

А годом раньше холера была. Все тряслись.

Наутро встать не могу. Вызвал доктора. Тот расспросил меня брезгливо. Приехала машина, и меня – в поносную боль-ницу.

Холеры не оказалось. Говорят – дизентерия, будем ждать анализов.

Поносники в домино режутся, а я им про Леонардо рассказываю дохлым голосом.

Спрашивают:

– Ты интеллигент?

– Нет, – говорю, – работяга.

– Так какого тебе хрена до этого Леонардо? Садись, козла забьем. Или ослабел?

– Ослабел.

А потом на электроректоскопии не выдержал и заплакал. Я такого унижения ни разу в жизни не испытывал. А докторша, молодая, красивая, говорит:

– Ну что вы так волнуетесь? Это же обычное дело.

– Не могу, – говорю. – Или отпускайте, или удавлюсь к чертовой матери.

– Не могу. Ждите анализов.

А ночью пришли строчки. И я даже не сразу понял, что это стихи, но без рифмы.

До утра просыпался раз десять и проверял, не забыл ли.

Утром записал.

И тем же утром анализ пришел – нет дизентерии, острый нервный колит. Доконал себя.

– Отпустите, – говорю. – Буду долечиваться дома. Я погибну здесь.

– Очень вы чувствительный.

Однако отпустили.

Приехал домой. Лежу, в потолок смотрю. Рискнуть, думаю, или нет?

Я стихи писал, пьес никогда не писал, да еще в стихах. Я же не Шекспир, я просто девушку с горностаем полюбил; и Леонардо, и Александра Иванова, и Василия Ивановича Сурикова. Мне ж пьесу не осилить, а не осилю – брошу. А если осилю, что с ней делать, с этой пьесой, а? А у самого трепет, и чувствую, лечу, влечет меня куда-то угрюмая чужая сила, и уходит день… на башнях облаков… певучий след… оставил тихий вечер… – неужели началось, думаю, – уходит день… как горестно… как жалко… еще один поклон календаря…

Ну а дальше – начал эту пьесу писать.

Якушев мне сказал:

– …Искусство, конечно, произрастает на почве. Но забывают, что злак хотя и произрастает на почве, однако не порождается ею.

Это раньше думали, что мухи родятся от гнилого мяса. Теперь знают, что мухи родятся от мух.

Поэтому хотя художник и родится в среде, он родится не от среды, а от художества, в нем заключенного, как настоящий ученый родится не от образования, а от ума.

Образование и среда могут только либо помочь, либо помешать развернуться тому, что положено.

Поэтому так часто искусство контрастно к среде, в которой оно возникло, но которой не порождено. Пришла пора ему родиться, и оно родится, когда благодаря, а когда и несмотря на почву. Хотя находятся умники, которые думают, что это не так.

По их логике выходит, что Пушкин-поэт родился потому, что его прогрессивные идеи оттачивались на николаевском булыжнике. А ведь дети понимают, что его поэзия – это цветок, который ломает даже асфальт. Дети-то знают.

А занимательная эстетика, эта странная наука, единственная, которая не требует проверки на практике, вместо того чтобы изучать условия, наилучшие для произрастания штучного цветка, дает рекомендации всем цветам скопом, как им ломать асфальты.

А цветок смотрит – его в пустыне угораздило родиться или в цветочном магазине, ломать ничего не надо, и главное – не сгинуть от голода или перекорма.

Занимательная эстетика хочет быть наукой, а наука ищет правила. А у искусства одно правило: каждое произведение – это исключение. Как любовь.

И тут кончается сходство произведения искусства даже с цветком.

У цветов есть сорта. Но розы одного сорта прекрасны даже одинаковые, а один стих, написанный дважды, – это всего один стих, а не два.

В природе и ремесле стандарт может быть прекрасен, в искусстве – нет.

И выходит, что искусство даже и не природа?

Природа. Только другая. Невидимая и неуловимая.

Так какого же черта? Как может эстетика изучать неуловимое, если она хочет быть наукой?

Между поэзией и искусством такая же разница, как между поэзией и стихами. Стихи – форма, поэзия – суть. Стихи могут быть и без поэзии, их может насобачиться делать машина. Но уловить неуловимое, чтобы передать его потом в виде стиха, может только поэт. Стих имеет традицию – ритм, рифму и прочее – в каждом языке свою. Поэзия каждый раз родится заново.

Наука занимается отделением кажущегося от действительности. И наука, изучающая науку, хочет понять, как впечатления сменяются знанием.

Искусство же занимается созданием впечатлений, которые влияют на человека, то есть на его желания.

На человеческие желания влияют и знания. Но вовсе не так крупно, как принято считать. Я знаю, что курить вредно, но курю. Я должен или испугаться, или почувствовать отвращение, тогда брошу. А если я применю волю, то это тоже желание, желание победить себя.

Искусство же может вызвать само желание бросить курить.

Оно только этим не очень хочет заниматься, хотя занимательная эстетика часто призывает его заниматься именно этим и считает это его главной задачей.

Искусство своими впечатлениями пробуждает поэта, художника или композитора в другом человеке. То есть делает этого человека на короткий момент творцом.

Творцом чего?

Многие думают,