Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

у искусства – идеал.

Все неприличия в искусстве возникают от путаницы – эталон и идеал.

…Это не разница в определениях, это разница в сути.

Эталон – это то, с чем можно сравнить изготовленную вещь. А идеал сравнивать не с чем, разве что с другим идеалом. Запомним это.

К эталону мы можем предварительно стремиться, а идеал должен быть отыскан в самой работе.

Эталон стоит на месте, и мы к нему движемся, а идеал уходит от нас, как горизонт.

Ремесло останавливается, когда эталон достигнут. Искусство останавливается, когда продолжение ухудшает вещь.

Отсюда совершенно разная оценка законченности.

Ремесленная вещь закончена, когда достигнут эталон. Произведение искусства должно быть закончено в любой момент изготовления.

…Если найдут руки от Венеры Милосской – будет хорошо. Но это будет другое художественное произведение. Потому что если бы не нашли саму Венеру Милосскую, а нашли бы только руки, то было бы произведение – руки богини.

Ремесленное же произведение существует только в целом виде.

И потому огромна разница между обломком и фрагментом.

…Потому что ремесленное произведение – это правило, состоящее из правил, а произведение искусства – это правило, состоящее из исключений.

…Искусство такая вещь – как только в него прорвешься – конец. Назад дороги нет.

Если только не собьют, конечно, умники, которым нравится не искусство, а болтовня о нем. Они знают точно, как делать детей, но сами не делают почему-то – инструктируют тех, у кого это и так выходит.

А как прорвешься в искусство – так конец. Назад пути нет.

Не в том смысле, что сам в профессионалы пойдешь, а в том, что без него уже нельзя.

Другая жизнь начинается.

…У меня так получилось, что я сначала разум увидел в полете, а потом сердце. Но это не важно, с чего началось. Важно, чтобы не житейское в тебе ходуном заходило, а полет.

Я, когда девушку эту увидел с горностаем, очумел. Потому что подумал – нет. Ну это же ясно, кто такой этот человек, который ее нарисовал, – вот к чему душа тянулась. Стою и трясусь.

Илларион говорит:

– Ты только не чокнись.

– Подожди, – говорю, – Илларион, милый ты мой, подожди.

– Ну вот.

– Все, Илларион, теперь все.

– Что все?

– Теперь все, совсем все. Назад пути нет.

– Идем на воздух. На нас стюардесса смотрит.

– Пусть смотрит.

– Идем, Коля. Идем, Коля.

– Как же я уйду?

Ушли.

Погоду не помню. Столько лет прошло. Вроде снег должен быть или, наоборот, жара, а у меня в памяти одно серебро. Должно быть, дождь моросил, а небо и асфальт – серебряные. Хотя зонтиков не помню.

Пришли домой ко мне – Илларион проводил. А я разговариваю всю дорогу, даже язык стал сухой.

Дома Княгиня говорит:

– Ну? Насмотрелись на голых женщин?

Я молчу. Илларион спрашивает Княгиню:

– У вас нет чего-нибудь? Ему поправиться надо.

– Хватит с него. Вчера поправлялся.

– Зря ты это. Кольке поправиться надо. Дай рюмку. Не видишь, что ли?

А я смеюсь.

– Жаль… – говорю я, – …что сейчас не гражданская война.

– Совсем обалдел, – говорит Княгиня. – Больше в музей не пойдешь.

– Жаль, – говорю, – что сейчас не гражданская война… Я б тебя в Черное море сбросил. Таких надо в Черное море сбрасывать. Ты свет застишь.

– Я сейчас маме позвоню!

Тут я крикнул:

– Усохни!

Первый раз на нее крикнул.

Она стала тихая. Илларион меня за руки держал.

…Я еще раз пытался пробиться в музей, десятки совал, без билета не пустили.

А потом картину увезли.

Нет. Так дело не пойдет. Надо про Леонардо где-нибудь узнать.

В заводской библиотеке про Леонардо брошюра «Леонардо – великий художник Возрождения, один из плеяды тех, кто…».

Отставить.

Пошел к парторгу.

– Анатолий Борисович, у меня персональная просьба.

– Персональное дело?

– Анатолий Борисович, просьба… Просьба, Анатолий Борисович.

Объяснил ему, что мне надо в Ленинскую библиотеку, а институт я бросил.

– Заниматься хочешь? Дело. Письмо от парткома я организую. Но и у меня к тебе просьба. Из ГАИ просили усилить пропаганду. Нарисуешь мне плакаты насчет соблюдения правил уличного движения… Ты что такой зеленый?

– Нет, Анатолий Борисович, не могу рисовать. Сейчас не могу. Потом.

Обиделся. Очки снял.

– Стыдно, – говорит.

– Нет… Сейчас не стыдно… Не могу… Тошнит.

Он стал на меня смотреть.

– Объясни.

– Ну ладно, – говорю. – Можете не писать письмо. Я понимаю.

– Что с тобой творится?.. Говори быстрей… Мне некогда. У меня летучка.

– Я в музее был.

– Ну и что?

– Леонардо видел… Леонардо да Винчи. «Девушку с горностаем».

– «Дама с горностаем»… Знаю.

– Разве она дама?

– Ну-ка, зайди ко мне… Копылова, некогда, некогда. Подойди через двадцать минут.

Думаю – чем черт не шутит? Рискну. Расскажу как есть.

Просидели мы не двадцать минут, а полтора часа. На телефоны он не отвечал. Трезвонили – сил нет.

– Ладно, один раз потерпят, – сказал он. – Продолжай. Запустили мы это дело. Письмо я тебе, конечно, организую. От плакатов тебя освобождаю. Дима нарисует, культорг.

– Я от жизни отрываюсь… Я понимаю, Анатолий Борисович… Но не могу…

– Нет, – говорит. – Не отрываешься… Запустили мы это дело. Подготовься, а месяца через два сделаешь нам сообщение.

– Ну, месяца за два я управлюсь.

Так я думал тогда.

… – А знаешь, почему ты перестал летать?

– Почему, Илларион?

– Потому что тебе понадобилось, чтобы летали все.

– Так я ведь не скрывал этого, Илларион.

– А кто будет по земле ходить?

– Ходить по земле должны все, и летать тоже все.

– Опоздал ты с этим делом, – сказал Илларион. – Все и так летают. Я этим летом летал в Сочи.

– Это не вы летали. Это аэроплан летал, а вы в нем спали.

– Ну самолет летал, какая разница?

– И аэроплан не летал, а изо всех сил старался не упасть. Разве это полет? Полет – это когда ты легче воздуха, как рыба легче воды.

– Рыба не легче воды.

– Но у нее пузырь, который легче воды.

– А что у человека легче воздуха? – спросил Илларион.

– Желания.

– Любые?

– Нет… Направленные вверх… В небо…

Якушев мне сказал:

– …У Тициана есть картина – «Любовь земная и любовь небесная». По обе стороны какой-то чаши сидят две женщины – одна в парчовом платье, а другая голая. Какая из них любовь земная, а какая небесная – сам черт не разберет.

…Княгиня поначалу обрадовалась, что я в Ленинку стал ходить:

– Правильно. Пора готовиться к новой жизни. Ты по каким предметам готовишься?

А потом забастовала. Меня целыми днями дома нет. После работы я туда – и до закрытия.

Парторг говорит:

– Мне твоя теща звонила. Жаловалась, дома не бываешь. Как идет подготовка?

– Пошлите ее подальше.

– Подготовку?

– Тещу.

– Нет, так тоже нельзя.

– Анатолий Борисович, мне поговорить не с кем. В читальном зале не поговоришь, а в курилке только про баб и про «Жигули».

– Я тебя с