Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

надвигалась великая картина. Чем ближе, тем более великая. Фигуры те же, а картина все лучше, все больше. Великая. Пока я не понял – цветом захлебываюсь. Как это можно – не знаю, только чувствую – печаль и стойкость, и как будто я мимо картины смотрю, а как-то все печаль и стойкость.

Подошли. Смотрели. То проходило, то снова подхватывало. Другие картины Сурикова смотрели, «Меншикова», «Стрельцов», портреты, и снова – на нее.

– Я посидеть хочу, – говорит Княгиня.

– Посиди.

И сам присел рядом. Экскурсия подошла и загородила.

– Коля… что же это мы со своей любовью сделали? – говорит Княгиня.

– Маму спроси.

– Перестань…

А на меня такая духота напала, такая лень.

– Наверно, надо долго мучиться, чтобы искусство понять, – говорит Княгиня.

– Наверно, – говорю я.

– Хочешь, «Ивана Грозного» посмотрим?

– Давай.

Заглянули.

– Нет, – говорю. – Не могу. Может, он и великий художник, а сейчас не могу.

– Идем, еще посидим.

Сели. Экскурсии то закрывали картину, то открывали.

– Коля, – говорит Княгиня. – Оказывается, я русская женщина…

– Значит, и у нас Возрождение… А между прочим, у Сурикова жена была француженка.

– Ну да?

– А у Пушкина дед был из Эфиопии, а Александр Иванов в Италии картину писал, а ученик Леонардо Московский Кремль строил…

– Поехали к Якушеву… Я ему спасибо скажу.

– А я тебе.

– За что?

– За Сурикова.

– А я при чем?

– Если бы ты не оглянулась, я бы ушел.

– Посмотри… У девушки руки замерзли… красиво как. Нет… не то… Коля, ты меня любишь?

– Похоже, что так.

– Коля, мне кажется, что я летаю. Дай руку, прислони. Слышишь? Как сердце стучит?

– Не надо. Смотрят.

– Коля, наплевать.

– Наплевать.

Сидели, пока не стемнело. Нас никто не гнал. А когда стемнело – картина даже вблизи стала серебряная.

Потом свет зажгли, и мы ушли.

– Дядя Костя, откуда вы узнали, что она цвет лучше меня видит?

– Не цвет. Колорит. Цвет в жизни, колорит в картине. Колорит – это музыка цвета. Ее сочинять надо. До женщины музыка быстрей доходит. Зато мы крепче усваиваем.

Это он как в воду смотрел.

…В небе все просто.

С другой стороны, если не знать, что ты часть процесса, то тоже озвереешь. А знание дает, нет, не дает, а придает мужества.

Якушев мне сказал:

– …Если описать повара или доктора не в героическом виде, а в каком-нибудь ином, то все повара и врачи обидятся.

Из-за путаницы. Из-за путаницы с понятием «типичное», которая восходит к путанице между искусством и жизнью.

У жизни в целом нет задачи воздействовать на нас, а у искусства есть. Потому типичное в жизни и в искусстве – это разные вещи. Как цвет и колорит.

Типичное в жизни тяготеет к абстракции, а в искусстве к конкретности.

Казалось бы, дело очевидное – в жизни и в искусстве типичное – это обобщение на разных уровнях. Казалось бы. Но и это не так.

В жизни мы типизируем для удобства, для экономии мозгов, для понятности, для познания – «дерево», и точка, а какое? Пока не важно, важно, что не «камень». А в искусстве мы типизируем для впечатления.

Если изучать быт помещиков по «Евгению Онегину», то поэма умирает, потому что пропадает впечатление, что ее сочинил Пушкин.

Типизация в искусстве – это сочинение. А что такое сочинение, не знает никто. Сочинение для того, чтобы произвести впечатление, а впечатление не дает крови прокиснуть и апеллирует к душе.

Вот почему мудрец говорит, что очень легко представить себе, в каких обстоятельствах зародился какой-нибудь образ, но почти невозможно объяснить, почему он воздействует, когда эти обстоятельства пропали.

А что уходит вместе с обстоятельствами, то и не искусство.

А бывает, кажется, это уходит, ан нет, вдруг снова возвратилось.

СЦЕНА 1

Флоренция. Сад около дома. Вечер. Половодье цветов и листьев.

Две женщины – молодая и старая. Старая вяжет. Молодая поет, подыгрывая на лютне.

Мона Лиза

Уезжал или нет ты,

Об этом не знаю,

Но когда я ложусь

И когда я встаю,

Ты со мною всегда.

И когда я мечтаю,

Входишь ты в мою душу

И в песню мою.

В сновиденьях моих

Мы друг к другу прильнули.

Мы с тобою вдвоем,

Мы с тобою вдвоем.

Если серьги мои,

Звеня, шевельнулись,

Значит, ты шевельнулся

В сердце моем.

Как вечер этот ласков! Он такой

Сиреневый и тихий, этот вечер,

Как будто он из вечеров последний,

Как будто завтра грянет ураган.

Анита

Ох, не люблю я эту песню, Лиза.

Который год ты замужем, синьора,

А все еще как девочка поешь.

Мона Лиза

Когда еще я девочкой была…

Ты помнишь ли, Анита? Помнишь, помнишь?!

Еще до разорения отца?

Я столько пела…

Анита

Как не помнить, Лиза!

Мона Лиза

Однажды, помню, вот в такой же вечер

Отец велел мне петь перед гостями.

Я раскапризничалась и не стала петь,

Хоть гости все о том меня просили.

Вдруг незнакомец подошел ко мне.

Его я прежде в доме не видала.

«Ведь мы с тобою вместе будем петь», —

Сказал он мне, потом обнял за плечи

И посмотрел в глаза мне так глубоко,

Как будто заглянул на дно души.

И он весь вечер пел, играл на лютне,

И я весь вечер вторила ему.

Его я долго помнила, Анита.

И все отца просила, чтоб позвали.

Но он сказал, что мастер Леонардо

Уехал далеко и не приедет.

Как много пролетело лет, как много…

И мой отец давно уже в могиле,

А он опять приехал и сейчас

Сидит в гостях у мужа моего.

Как странно все, Анита!

Анита

Что ж такого?

Приехал и опять уедет.

Мона Лиза

Не знаю… Может быть, и нет…

Постой, Анита, кажется, идут…

Анита

И впрямь выходят. Надо их встречать.

Куда ж ты, глупая? То повидать хотела,

А то бежишь?

Мона Лиза

Я не хочу, Анита.

Анита

Ну вот, опять все детские затеи.

Порядка ты не знаешь, Мона Лиза.

Ведь муж твой, как всегда, перед прощаньем

Захочет показать тебя гостям.