Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Шарля Бонне (1720–1793), убедительно свидетельствуют, что Карамзин неоднократно, иногда по нескольку раз в неделю, общался с Бонне в доме последнего в местечке Gentod (у Карамзина – «Жанту») под Женевой. Однако можно ли говорить, что Бонне был «центральной фигурой» всего пятимесячного периода пребывания Карамзина в Женеве: с октября 1789-го по март 1790-го? Разумеется, нет.

Материалы, собранные С. Геллерман, как раз свидетельствуют, что в первый раз Карамзину удалось встретиться с престарелым Бонне лишь в начале 1790 года, т. е. спустя три месяца после своего приезда в Женеву. Это – ответ тем авторам, которые на резонный вопрос: «Что же делал так долго путешественник Карамзин в Женеве?» отвечают приблизительно следующее: «Заехал, путешествуя, в Женеву, встретился с мудрецом Бонне, да и остался рядом с ним – учиться и перенимать опыт…»

Вернемся, однако, к самим «Письмам путешественника». «Вы, может быть, удивляетесь, друзья мои, – пишет Карамзин, – что я по сие время ничего не говорил вам о великом Боннете, который живет верстах в четырех от Женевы, в деревне Жанту. Мне сказали, что он весьма нездоров, глух и слеп и никого, кроме ближних родственников, не принимает, почему я не имел надежды видеть сего славного Философа и Натуралиста».[1560] Итак, зная, разумеется, что в пригороде Женевы обитает «великий Боннет» (Bonnet – франц.), Карамзин, наслышанный о его болезнях, долгое время и не помышлял о возможности лично с ним встретиться.

«Но третьего дня, – продолжает Карамзин, – г. Кела, свойственник его, вызвался сам ехать к нему со мною, уверив меня, что посещение мое не будет ему в тягость. Мы приехали к нему поутру, но не застали его дома: он прогуливался. Господин Кела велел ему сказать, что один русский путешественник желает быть у него, – и на другой день Боннет прислал звать меня»[1561].

Остается вопрос: в какие именно дни (и, соответственно какого года) все это происходило? Означенный фрагмент в «Письмах» Карамзина не имеет датировки и обозначен просто: «Женева». В книге он расположен сразу вслед за «письмом», имеющим точную авторскую датировку: «1 декабря 1789 г.». Видимо, именно на этом, очень ненадежном основании А.З. Серман решил, что и следующее, «недатированное письмо» написано «в начале декабря 1789 г.»[1562].

Между тем, материалы, найденные С. Геллерман в архиве Бонне, расставляют всё на свои места. Во-первых, исследовательница поясняет, что указанный в карамзинских «Письмах» Гийом Кела (Guillome Cayla) (1746–1794) был видным деятелем в истории Женевы: с 1775 года был членом Совета двухсот, а потом два раза избирался в синдики.[1563] Его жена происходила из того же семейства де ля Рив, в которому принадлежала жена Шарля Бонне: вот почему Карамзин справедливо называет Кела «свойственником Боннета»[1564].

Во-вторых, в архиве Ш. Бонне Геллерман обнаружила копию письма его к Г. Кела, датированное 1 января 1790 года: «Я Вас уверяю, мой дорогой родственник, что мы, моя жена и я, были очень огорчены тем, что не были во время вашего приятного посещения… Если он (Карамзин. – А.К.) будет еще несколько дней в нашем городе, то я мог бы принять его в понедельник или во вторник, то есть 4 или 5 января»[1565]. А в письме к Сюзанне Бонне, своей сестре, от 4 января Бонне сообщал: «В этот момент русский дворянин уходит из моей комнаты. Он очень хотел меня видеть, поскольку он переводит на русский язык “Созерцание природы” с последнего издания… Я очень им доволен, и, как кажется он – мной»[1566].

Итак, благодаря еще одной исследовательской находке С. Геллерман, мы теперь знаем точную дату первой встречи Карамзина с Бонне: она произошла 4 января 1790 года, то есть спустя более чем три месяца после приезда Карамзина в Женеву. Результаты, полученные Геллерман, – это ответ профессионального историка и на неудоумения другой категории авторов, которые никак не могли взять в толк: что вообще мог делать Карамзин в Женеве в течение пяти месяцев?! – и на этом основании «придумывали» ему «тайные отлучки», например, в революционную Францию.

Женева: долгие пять месяцев. Часть третья

Наш выдающийся карамзиновед Ю.М. Лотман, вплоть до последних своих работ, не переставал удивляться: «Беспрецедентная длительность пребывания в одном месте может быть сопоставлена лишь с краткостью и бессодержательностью писем этого периода. Карамзину решительно нечего делать в Женеве!»[1567]

Любопытен в этой связи разговор, состоявшийся между Ю.М. Лотманом и С. Геллерман в Мюнхене в 1989-м, юбилейном для карамзинского путешествия, году, о котором Геллерман рассказала А.З. Серману. Признавая «всю весомость документальных доказательств» того, что Карамзин реально отправился из Страсбурга в Швейцарию, а не тайно поехал в Париж «смотреть революцию», Юрий Михайлович снова задался вслух тем же самым вопросом: «А что так долго делал Карамзин в Швейцарии?»[1568]

В самом деле, распорядок дня Карамзина в Женеве в «Письмах» представлен как весьма однообразный: «Вы не можете вообразить себе, как приятен мне теперь новый образ жизни и маленькое заведенное мною хозяйство! Встав рано поутру и надев свой походный сертук, выхожу из города, гуляю по берегу гладкого озера или шумящей Роны, между садов и прекрасных сельских домиков, в которых богатые женевские граждане проводят лето, отдыхаю и пью чай в каком-нибудь трактире, или во Франции, или в Швейцарии, или в Савойе (вы знаете, что Женева лежит на границе сих земель), – еще гуляю, возвращаюсь домой, пью с густыми сливками кофе, который варит мне хозяйка моя, мадам Лажье, – читаю книгу или пишу, – в двенадцать часов одеваюсь, в час обедаю; после обеда бываю в кофейных домах, где всегда множество людей и где рассказываются вести; где рассуждают о французских делах, о декретах Национального собрания, о Неккере, о графе Мирабо и проч. В шесть часов иду или в театр, или в собрание – и таким образом кончится вечер»[1569]. Ю.М. Лотмана можно понять: столь быстрый и демонстративный, в чем-то – даже вызывающий, переход от свободных странствий (вспомним дрезденское сравнение себя с «птичками небесными») к выверенному, если не сказать: рутинному распорядку заставляет задуматься.

По нашему мнению, объяснение этому очень просто: «женевское сидение» Карамзина было, конечно, делом, вынужденным, заранее глубоко продуманным и спланированным. Чем же реально жил Карамзин в Женеве – хотя бы первые три месяца, пока не начал тесно общаться с Шарлем Бонне?

Прежде всего, «путешественник» получил в Женеве письма из России, которым, разумеется, обрадовался, но на которые отвечать был не вправе. В литературном «Письме», помеченном: «Женева, Октября 2, 1789» (этот день, видимо, был днем приезда Карамзина