Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

открылся гораздо уже после, будучи заслоняем горою, с которой мы спускались. Сии ледники суть магнит, влекущий путешественников в Гриндельвальд. Я пошел к нижнему, который был ко мне ближе»[1542].

Зачарованный фантастическим видом «глетчера», наш путешественник теряет осторожность, чем вызывает недовольство проводника. Однако фантастически выросший в собственных глазах «Герой-Путешественник» уже не готов считаться с опасениями «маленького человека». Ведь его теперь ведет Судьба, которая явно благоволит ему: «Посмотрев на ледник с того места, где с страшным ревом вытекает из-под свода его мутная река Литтина, ворочая в волнах своих превеликие камни, решился я взойти выше. К несчастию, проводник мой не знал удобнейшего ко всходу места, но как мне не хотелось оставить своего намерения, то я прямо пошел вверх подле льду, по кучам маленьких камешков, которые рассыпались под моими ногами, так что я беспрестанно спотыкался и полз, хватаясь руками за большие камни. Проводник мой кричал, что он предает меня судьбе моей, но я, смотря на него с презрением и не отвечая ему ни слова, взбирался выше и выше и храбро преодолевал все трудности. Наконец открылась мне почти вся ледяная долина, усеянная в разных местах весьма высокими пирамидами…»[1543]

Проведя ночь в Гринденвальде, в пять часов утра Карамзин начинает новое восхождение и поднимается на перевал Гроссе Шайдек, осматривает ледник Розенлауи и спускается в долину Гасли, где любуется знаменитым Рейхенбахским водопадом. Выйдя затем на берег Бриенцского озера, Карамзин возвращается в Тун и далее в Берн.

На берегах Лемана

Держа путь к главной цели своего швейцарского турне – Женеве, Карамзин проделывает путь от Берна к Женевскому озеру (Леману) и посещает сначала Лозанну. В дорожном блокноте фиксируются всё новые проявления швейцарского патриотизма, не перестающие удивлять «русского путешественника»: «День был воскресный; нарядные поселяне веселились в кругах и пили пенистое вино с восклицанием: “Да здравствует Швейцария!”»[1544]

Лозанна произвела на Карамзина сильное, но очень противоречивое впечатление пестрым смешением людей разных национальностей и религий: «Сие смешение для меня противно. Целость, оригинальность! Вы во всем драгоценны; вы занимаете, питаете мою душу – всякое подражание мне неприятно… Мне кажется, что здешние жители переняли не только язык, но и самые нравы у французов, по крайней мере, отчасти, то есть удержав в себе некоторую жесткость и холодность, свойственную швейцарам… Лозанна бывает всегда наполнена молодыми англичанами, которые приезжают сюда учиться по-французски и – делать разные глупости и проказы. Иногда и наши любезные соотечественники присоединяются к ним и, вместо того, чтобы успевать в науках, успевают в шалостях. По крайней мере, я никому бы не советовал посылать детей своих в Лозанну, где разве только одному французскому языку можно хорошо выучиться. Все прочие науки преподаются в немецких университетах гораздо лучше, нежели здесь, чему доказательством служит и то, что самые швейцары, желающие посвятить себя учености, ездят в Лейпциг, а особливо в Геттинген»[1545].

С другой стороны, Карамзин, сам проучившийся четыре года в немецком пансионе в интернациональной Немецкой слободе в Москве, не может не признать, что именно смешение людей разных национальностей порождает общественную динамику, прогресс и, в итоге – достаток, в сравнении, например, с архаичными и замкнутыми нищими савойскими поселениями, которые он мог наблюдать из интернациональной Лозанны на противоположной стороне Лемана: «На здешнем загородном гульбище, называемом Mont-Benon, нашел я ныне ввечеру множество людей. Какое смешение наций! Швейцары, французы, англичане, немцы, италиянцы толпились вместе. Я сел на уединенной лавке и дождался захождения солнца, которое, спускаясь к озеру, освещало на стороне Савойи дичь, пустоту, бедность, а на берегу лозаннском – плодоносные сады, изобилие и богатство; мне казалось, что в ветерке, несущемся с противоположного берега, слышу я вздохи бедных поселян савойских»[1546].

В местном Соборе во имя Богоматери (Нотр-Дам) Карамзина привлекло надгробие умершей в Лозанне русской княгини Екатерины Николаевны Орловой[1547], супруги первого фаворита императрицы Екатерины II, графа Григория Орлова: «Сию минуту пришел я из кафедральной церкви. Там из черного мрамора сооружен памятник княгине Орловой, которая в цветущей молодости скончала дни свои в Лозанне, в объятиях нежного, неутешного супруга. Сказывают, что она была прекрасна – прекрасна и чувствительна!.. Я благословил память ее»[1548].

Пиетет автора «Писем» перед памятью соотечественницы, заброшенной причудливой судьбой на берега Лемана и здесь умершей – вполне объясним и понятен. Карамзин умалчивает еще об одном обстоятельстве: княгиня Орлова (в девичестве Зиновьева) приходилась родной сестрой близкому знакомому Карамзина – Василию Николаевичу Зиновьеву, тоже известному путешественника (оставившему интересные заметки о многих странах Европы), впоследствии сенатору, тайному советнику и камергеру.

Многие страницы «Писем русского путешественника» посвящены описанию того, как их автор, взяв томик Жан-Жака Руссо, путешествовал по берегам Женевского озера, осматривая места, связанные с именами персонажей одной из излюбленных книг Карамзина – «Новой Элоизы». Веве, Кларан, Шильонский замок – талантливейшие описания Карамзиным этих культовых для сознания любого европейца мест поставили совсем молодого автора «Писем русского путешественника» в ряд классиков европейской литературы.

«Надобно, чтобы красота здешних мест сделала глубокое впечатление в Руссовой душе: все описания его так живы и притом так верны! – пишет Карамзин. – Вы можете иметь понятие о чувствах, произведенных во мне сими предметами, зная, как я люблю Руссо и с каким удовольствием читал я вам его “Элоизу”! Хотя в сем романе много неестественного, много увеличенного – одним словом, много романического, – однако ж на французском языке никто не описывал любви такими яркими, живыми красками, какими она в “Элоизе” описана – в “Элоизе”, без которой не существовал бы и Немецкий “Вертер”»[1549].

Впереди Карамзина ждала Женева, которую его «московские друзья» наметили как главный центр его тайного пребывания за границей.

Женева: долгие пять месяцев. Часть первая

По справедливому замечанию швейцарской исследовательницы Светланы Геллерман, много сделавшей для установления важных деталей жизни Карамзина в Швейцарии, «женевское пребывание Карамзина интересно и по своей продолжительности (более пяти месяцев), и по информации, которой мы располагаем об этом сюжете»[1550].

Действительно, в Женеве наш «путешественник» прожил долгие пять месяцев: со 2 октября 1789 года по 1 марта 1790 года. Здесь Карамзин остановился по адресу: Гран Рю (Большая Улица), дом № 17[1551] – совсем недалеко от дома, где 28 июня 1712 года родился кумир его юности Жан-Жак Руссо[1552].

«Письма путешественника» из Женевы полностью подтверждают версию о том, что многомесячная остановка в Женеве, конечно же, не была дорожной импровизацией уставшего «туриста». С не замеченной за