Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

Регулярно проверяли и товарные поезда, которым то и дело изменяли пункт назначения. Солдаты «реквизировали» товары и продовольствие и заставляли машинистов ехать дальше. Неуправляемые толпы осаждали вокзалы в попытках покинуть Петроград и Москву. Люди требовали поездов и угрожали железнодорожникам. Ухудшалось и материальное положение на железных дорогах. Многие железнодорожники не получали зарплаты. Многие сами останавливали товарные поезда и воровали продукты питания и прочие грузы, которые можно было сбыть, «с тем, чтобы не помереть от голода». Под руководством Викжеля железные дороги оказались в состоянии многовластия. Они получали противоречащие друг другу приказы от полностью безответственного управленческого аппарата. Чрезвычайный съезд, проходивший в Александровских железнодорожных мастерских, решительно осудил Викжель за его нейтралитет. В русском языке даже появился новый глагол «викжелить», означавший «колебаться»[1251].

В конце января 1918 года из трех крупнейших железнодорожных союзов, образованных по принципу специализации, начал складываться соперник всероссийского союза во главе с Викжелем. В конце февраля делегация «голодающих» железнодорожников встретилась с Л. Д. Троцким. Они потребовали для себя права получать хлеб непосредственно из государственных хранилищ. В противном случае им пришлось бы останавливать поезда с продовольствием и «реквизировать» грузы для собственных нужд. Железнодорожники писали также Ленину, сетуя, что декреты Совнаркома только ухудшают их положение[1252]. Работники железных дорог вновь стали говорить о «чрезвычайной нужде». Глава межведомственной комиссии по охране железных дорог В. И. Невский в марте 1918 года, инспектируя московские станции, обнаружил, что на них царит «хаос». На станциях скопилось около 900 вагонов с товарами и продовольствием для армии в ожидании приказа к разгрузке. Ответственность за сложившуюся ситуацию как сообщал «Продпуть», журнал Центрального продовольственного бюро Всероссийского союза железнодорожников, Невский возложил на комитеты железнодорожников, неспособные или не желающие принять «решительные и энергичные меры» для наведения порядка[1253]. С ним был согласен большевик И. Д. Михайлов, специалист по железным дорогам. «Ни в одной стране света, — утверждал он, — в чистом виде не существует управления железнодорожными коллегиями, большинство которых состояло бы из стрелочников, машинистов и других низших служащих, как это имеет место на многих наших железных дорогах»[1254]. Управление железными дорогами усугубляла хроническая и повсеместная «проблема комиссаров». Она появилась, как мы видели, уже в 1915 году, а после октября 1917 года достигла необычайных размеров, усилив произвол и административную путаницу на транспорте. В конце июня 1918 года наркомом путей сообщения стал Невский. Ему было поручено навести порядок на железных дорогах страны. «Нет ни одного комиссара, — писал он в сентябре Ленину, — ни одного ведомства, которое, посылая по железной дороге своего агента, не претендовало бы на отдельный вагон, экстренный поезд и на жилье в вагонах»[1255]. Повсюду на железных дорогах, как отмечала «Экономическая жизнь», встречались «штатские» с точки зрения железнодорожного дела люди, «вооруженные револьверами и страшными мандатами». На каждой линии, на каждой действующей станции они требовали «только наступления», причем наступления, понимавшегося ими «чисто по-штатски»[1256].

В сложившейся ситуации Ленин и его сторонники хотели как можно быстрее заключить сепаратный мир, согласившись на все драконовские условия, выдвинутые немцами во время переговоров в Брест-Литовске. В начале марта 1918 года договор о мире с Германией был ратифицирован на VII съезде партии большевиков. Договор предусматривал оккупацию Украины немецкими войсками, что существенно усугубило бы и без того острый продовольственный кризис в России. И именно это послужило началом «украинизации» внешней политики в Киеве, как справедливо заметил Борислав Чернев, историк из Эксетерского университета в Англии[1257]. Многие в России рассматривали Брест-Литовский договор как ошибку. Бухарин и левые большевики были в ярости, так же как и левые эсеры. Газета «Петроградское эхо» сообщала, что даже рабочие казенного Тульского оружейного завода считали этот договор изменническим, пагубным для международного пролетарского движения и крайне вредным для интересов русских рабочих и российской экономики в целом[1258]. Революционный потенциал немецких рабочих, столь важный для будущего самой Советской России, мог быть раздавлен войсками, которые перебрасывались через Германию на европейский фронт. Казалось, что идеология интернационализма рухнула под прицелом немецких пушек.

Диктатура как основная задача советской власти

Сразу же после заключения мира в Брест-Литовске Ленин обозначил, в чем заключаются очередные задачи советского правительства теперь, когда Россия наконец-то вышла из войны. Самыми важными из них были «задача организационная», «задача самодисциплины» и задача борьбы «с дезорганизацией», то есть эффективное отправление власти и наведение порядка в стране[1259].

Текущие обстоятельства требовали определенных «корректив», против которых выступали некоторые члены партии. Первая заключалась в том, чтобы полагаться на специалистов в различных областях знаний, техники и практики. Вторая состояла в том, чтобы организовать «строжайший и повсеместный учет и контроль производства и распределения продуктов». Фабрично-заводские комитеты были не в состоянии справиться с этой задачей. Рабочий контроль означал право осуществлять надзор над работой опытных управляющих, а не подменять их. Третьей и самой важной задачей было налаживание эффективного управления предприятиями и создание стройной организации, как только что выразился чрезвычайный съезд Советов, ратифицировавший Брест-Литовский договор. Как ни странно, хотя Ленин не видел здесь противоречия, стройная организация требовала принуждения.

…и принуждения именно в форме диктатуры, — в это обычно не вдумываются. А между тем было бы величайшей глупостью и самым вздорным утопизмом полагать, что без принуждения и без диктатуры возможен переход от капитализма к социализму… Диктатура есть железная власть, революционно-смелая и быстрая, беспощадная в подавлении как эксплуататоров, так и хулиганов. А наша власть — непомерно мягкая, сплошь и рядом больше похожая на кисель, чем на железо[1260].

С тем чтобы здесь не возникло никакого недопонимания, Ленин и развивал свою идею. По его убеждению, суды тоже должны были стать орудиями насаждения дисциплины. Следовало вернуть сдельную оплату труда для повышения производительности промышленности: величина зарплаты должна была рассчитываться исключительно исходя из общего количества произведенных товаров или объема выполненной работы. Российский рабочий, от имени которого большевики захватили власть в стране, на самом деле «плохой работник» по сравнению с рабочими передовых наций. «Последнее слово капитализма в этом отношении, система Тейлора, — как и все прогрессы капитализма, — соединяет в себе утонченное зверство буржуазной эксплуатации и ряд богатейших научных завоеваний в деле анализа механических движений при труде». Короче говоря, «идя к повышению производительности труда», не обойтись без принуждения и необходимо добиться «беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса» (курсив в оригинале. — У. Р.)[1261]. Здесь перед нами в чистейшем виде предстают идеологически выхолощенные методы, которые Ленин считал необходимыми для преодоления лишений и тревог, порождаемых дефицитом, мучительных потерь и неурядиц, на которые опыт войны и революционные ожидания обрекли жителей бывшей Российской империи.

В апреле — начале июня 1918 года