Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

В первую очередь комбедам предстояло изымать сокрытые излишки в соответствии с принудительными нормами сдачи хлеба в рамках разверстки. В июне и июле поспешно сформированные отряды, во многих случаях включавшие демобилизованных солдат, были разосланы по всем регионам, вывозившим хлеб, где еще сохранялась власть большевиков. Конфликты 1917 года между крестьянами и помещиками загонялись в рамки опиравшегося на идеологию «классового» конфликта в деревне. Оставалось узнать, какой будет реакция так называемых кулаков.

Вторая мера заключалась в привлечении к этой работе демобилизованных солдат с тем, чтобы обеспечить местные комбеды силой, необходимой для точной оценки объемов производства в общине, задания норм разверстки и доставки заготовленного хлеба на перевалочные пункты. Все это должно было сопровождаться более обширной мобилизацией в Красную армию, призванной сменить пестрое сборище красногвардейцев и рабочих-большевиков благодаря широкой мобилизации в деревне, опиравшейся на оценки численности мужского населения, исходившие от комбедов и других местных властей. Тем самым закладывались дальнейшие основы для создания традиционных вооруженных сил со знакомой иерархией офицеров и солдат, мобилизованных и в больших количествах набиравшихся из рядов бывшей царской армии.

Третья мера была связана с национализацией. Было принято решение национализировать всю внешнюю торговлю. Однако большевики отвергли требование рабочих о национализации завода «Треугольник». Такая политика национализации не должна была выходить за пределы ресурсов и административных возможностей режима, и по сути она продолжала политику, проводившуюся Совнархозом с декабря 1917 года. Невыполнение требования левых большевиков о скорейшем переходе к полному социализму означало продолжение курса на национализацию конкретных предприятий, не сопряженного с риском острой реакции со стороны немецких и других иностранных интересов на полную ликвидацию частной собственности, по крайней мере в течение какого-то времени. В принципе это не означало отхода от ленинского требования о «железном кулаке», являясь лишь молчаливым признанием того, что социалистические преобразования — дело сложное, вследствие чего для достижения целей, поставленных партией, требовалась не только сила, но и осмотрительность.

Наконец, на железных дорогах формально устанавливалось диктаторское «единоначалие», в одночасье отмененное в 1917 году Н. В. Некрасовым с его экспериментом по демократизации управления самых важных и самых охаянных — экономических артерий России. В этой сфере проблему дефицита, как и в 1915–1916 годах, вновь предлагалось решать, уделяя пристальное внимание неотлаженному и погрязшему в коррупции процессу перевозки товаров железными дорогами, так же как и их производству и поставкам. Это делалось в силу очевидной необходимости положить конец дальнейшему развалу на железных дорогах в момент, когда голод поразил уже множество регионов. Кроме того, железные дороги должны были быть готовы к использованию в военных целях. Поэтому Совнарком наделил «диктаторскими полномочиями» наркома путей сообщения и группу комиссаров, которых ему следовало направить на все железные дороги. Сложная сеть железнодорожных комитетов, управлявших железными дорогами, подлежала замене на опытных и надежных лиц, наделенных всеми диктаторскими полномочиями, и ответственных за конкретные участки железных дорог на региональном и местном уровнях. Кроме того, предполагалось создание новых военно-революционных комитетов с тем, чтобы те применяли меры против любых лиц из состава главных и участковых железнодорожных комитетов, которые будут противодействовать этому курсу и заниматься «тайным саботажем». Со всякими правонарушениями на железных дорогах отныне предстояло бороться новой железнодорожной ЧК с ее собственными войсками. Те, кто не желал признавать всех положений этого декрета, подлежали наказанию путем немедленного ареста, а в случае вооруженного сопротивления — суду революционных трибуналов. Одновременно с обнародованием декрета и его распространением по телеграфу все местные железнодорожные комиссары, уполномоченные и агенты освобождались от своих обязанностей до момента подтверждения их полномочий наркоматом[1268].

Таким образом, в качестве ключевого элемента большевистской технологии власти была обозначена массовая чистка как способ наладить работу железных дорог и управление ими посредством назначения или восстановления на своих должностях только тех, кто был в состоянии убедить функционеров наркомата, что достоин этого. В ходе столкновения формальной власти нового большевистского государства с властью, заложенной в местных практиках, ценностях и таких социально-политических институтах, как крестьянские сходы, происходило становление диктатуры, принимавшей различные формы и прибегавшей к различным практикам, направленным на решение злободневных российских проблем путем силы.

Глава 14. «Наша жизнь стала невыносимой!»: диктатура и «борьба с голодом»

Чрезвычайная нужда как контрреволюция

Как и можно было ожидать, поставленные Лениным «задачи» вызвали негативную реакцию со стороны членов железнодорожных комитетов и самих железнодорожников. По всей стране проходили специальные собрания. На особом совещании, проведенном на одной из московских железных дорог, было заявлено, что единоличная диктатура крайне пагубно сказывается на работе железных дорог и «несовместима с демократическими принципами». В Екатеринбурге на региональном собрании был избран комитет для управления городским железнодорожным узлом. Пермские железнодорожники потребовали личных объяснений. Г. Е. Зиновьев, В. Володарский и другие высокопоставленные члены партии, посетившие некоторые из этих собраний в Москве и Петрограде, сталкивались на них с враждебностью. На Рижско-Орловской железной дороге рассерженные красногвардейцы «в самых решительных выражениях» потребовали, чтобы власть приняла меры против контрреволюционеров-провокаторов. Были произведены аресты, после чего некоторые комитеты публично выразили согласие с новым декретом. В. И. Невского, одного из авторов декрета, на посту наркома путей сообщения сменил П. А. Кобозев, убежденный сторонник диктатуры. Однако во Владимире, Туле, Рязани и Москве, где железнодорожники вынуждены были добывать продукты с помощью собственных комитетов по снабжению и где после декрета работники лишились доступа к продовольствию, нарастали протесты. «Мы, служащие, мастера и рабочие Владимира, находимся в стадии настоящего голода, — заявляли железнодорожники, — почему категорически настаиваем на присылке немедленно хлеба»[1269].

Кобозева вскоре начали обвинять в том, что он ставил во главе железных дорог «самые реакционные фигуры», полностью игнорируя рабочие организации и назначая на руководящие должности «типичных эксплуататоров и архитипичных бюрократов». У железнодорожников отобрали полномочия, которые им принес 1917 год, что стало еще одним болезненным ударом по жизненно важному «нерву» страны. Особую ненависть вызывали агенты железнодорожной ЧК, получившие новую серую форму с зелеными полосками и характерными значками «ОПС» — «Охрана путей сообщения». На некоторых линиях прошли короткие забастовки, на время приостанавливалась работа. Это была демонстрация силы со стороны комитетов различных железнодорожных служб[1270].

Износ оборудования, которое все равно использовалось по требованию железнодорожной ЧК, приводил к новым авариям, несчастным случаям и обвинениям в саботаже. Чекисты бесцеремонно арестовывали машинистов и представителей других специальностей, без которых железные дороги не могли работать. Это вызывало массовые протесты, несомненно, сопровождавшиеся пассивным сопротивлением. Осенью 1918 года в секретном донесении, адресованном Ленину, утверждалось, что «голодающие» железнодорожники питают «ненависть к Красной армии и даже к коммунистам вообще», согласно формулировке, отражавшей ситуацию неизбывного антагонизма и конфликтов. В донесении для Политического управления Наркомата путей сообщения указывалось,