Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

демобилизацией армии и пережить ее последствия. В Петрограде 80 % промышленной рабочей силы по-прежнему было занято на оборонном производстве. Совнарком приказал полностью прекратить выпуск артиллерийских снарядов и других вооружений, широкое применение которых в дальнейшем не предполагалось. Указ предписывал фабрично-заводским комитетам и профсоюзам принять «самые решительные меры» к обеспечению работой тех, кто останется без места. Предполагалось направлять рабочих на Урал, на север и в другие регионы страны, где была необходимость в трудовой силе, для чего следовало наладить «сношения с соответственными учреждениями» на местах[1226].

Следующие недели были отмечены еще более массовым оттоком людей из Москвы, Петрограда и других крупных городов. Очевидно, свою роль сыграли разгон Учредительного собрания и новые политические обстоятельства, однако в целом этот людской исход был вызван дефицитом и уязвимостью: нехваткой продуктов питания и топлива для обогрева жилищ и для промышленности, безработицей, беззащитностью перед немецким наступлением, а также самыми мрачными ожиданиями в отношении ближайшего и более отдаленного будущего. К концу декабря 1917 года в Петрограде имело работу на 45 тыс. мужчин и женщин меньше, чем в начале года. Через три месяца эта цифра выросла до 221 тыс. После октября 1917 года работы лишилось более 60 % рабочей силы. В Петрограде самое большое сокращение рабочих мест наблюдалось в металлообрабатывающей и химической отраслях промышленности, то есть в двух наиболее привилегированных промышленных секторах страны: к апрелю 1918 года, по статистике, оно составило 79 и 74 % соответственно. Аналогичный отток людей происходил и в Москве. В провинциальных городах он был не таким сильным, но тоже существенным[1227]. Американские историки Дайана Коенкер и Дэниел Брауер предположили, что дефицит, вину за который возлагали на имущую «буржуазию», также мог повлечь за собой размывание политизированных классовых идентичностей. Не исключено, что жестко заданная классовая принадлежность, с помощью которой до октября 1917 года убедительно объясняли дефицит в стране большевики, начала ослабевать по мере того, как бывшие богачи выходили на улицу, чтобы распродавать свои пожитки рядом с теми, кто всегда был бедным, а нужда и лишения стремительно охватывали все социальные классы. Несмотря на запреты, уличная торговля стала повсеместной. Масштабы черного рынка значительно увеличились[1228]. Попытки сотрудников ЧК ловить на московских вокзалах мешочников и мешочниц, привозивших хлеб на продажу, были свидетельством того, насколько город нуждался в услугах этих людей. В последующие месяцы все это лишь получит еще более широкое распространение при одновременном почти полном вымывании из Петрограда и Москвы наиболее высокооплачиваемых, самых многочисленных и политически наиболее радикальных слоев рабочей силы, представлявших собой социальную основу большевистской власти.

В марксистско-ленинских работах не было никаких указаний о том, что нужно делать в подобной ситуации. Для многих простенькая идея, что рабочие в пролетарском государстве должны управлять заводами и фабриками и разбираться с этими проблемами своими силами, являлась идеологически привлекательным способом устраниться от решения совокупности злободневных проблем, по крайней мере на какое-то время. Даже Н. И. Бухарин, вскоре ставший одним из ведущих партийных теоретиков по вопросу развития социалистической экономики, до октября 1917 года всерьез не задумывался над этими вопросами. И Бухарин, и зарождавшаяся группа левых коммунистов были увлечены идеей, что революция в России станет толчком к революциям в других странах, и в первую очередь в Германии. По их мнению, большевистской России следовало сделать все возможное для того, чтобы это случилось. А после этого развитые европейские экономики придут на помощь России. И пока ЧК принимала все более решительные меры к искоренению «саботажа и контрреволюции», некоторые члены Совнархоза выступали за дальнейшую национализацию как способ контроля над производством. Одни с помощью национализации хотели наказать крупнейших промышленников страны, другие же хотели поставить под партийный контроль все производство и добивались избрания в фабрично-заводские и профсоюзные комитеты верных сторонников большевиков[1229].

По-видимому, многие фабрично-заводские комитеты к тому времени стали неуправляемыми. На них жаловались, что они нанимают и увольняют рабочих случайным образом, игнорируя биржи труда и произвольно устанавливая ставки зарплаты. Под рабочим контролем теперь во многих местах понималась ситуация, когда комитеты присваивали себе административные функции и сами управляли предприятиями, осуществляя контроль в физическом смысле, а не контроль в плане надзора и подотчетности. Если комитетам вместе с управленческим и техническим персоналом удавалось изыскать финансирование и ресурсы, производство продолжалось, по крайней мере какое-то время. Впрочем, чаще комитеты пытались удовлетворить потребности рабочих и сами становились объектами их гнева. Уже весной 1918 года профсоюзные газеты сообщали о замешательстве, беспорядках и конфликтах в рядах профсоюзов и на фабриках. Ропот начинался уже через неделю после выборов в фабрично-заводские комитеты. На новых митингах принимались новые наказы, и все начиналось по второму кругу. «О союзной дисциплине у нас не имеют понятия, — утверждалось в первом номере „Рабочего химика“. — Новые правления казенных заводов будут хозяйничать совсем как старые хозяева»[1230]. На собраниях профсоюза текстильщиков 28 марта 1918 года, а затем в начале мая говорилось о «страшной путанице» в разных отделениях союза, которые были «почти мертвыми организациями». На Московском механическом заводе рабочие потребовали, чтобы заводской комитет вернул бывшую администрацию и директора. Директор, приглашенный выступить перед рабочими, воспользовался возможностью, чтобы отказать им. Между тем новый Наркомат государственного контроля на протяжении весны и лета был не только слабо информирован, как и предшествовавшие учреждения, но и не имел достаточного количества компетентных кадров[1231]. Следствием жалоб в ЧК на деятельность фабрично-заводских комитетов были суровые репрессии. Так, например, в одном случае были арестованы и осуждены 45 членов комитета. В свою очередь, это вело к враждебности со стороны некоторых увлеченных членов комитета по отношению к рядовым рабочим, к которой прибавлялись обвинения в лени и безответственности со стороны их «политически несознательных» товарищей, отражавшие давние тревоги меньшевиков и большевиков. На протяжении многих лет обе партии трудились над созданием эффективных профсоюзов, которые бы повели рабочих в верном политическом направлении. И теперь эти попытки, казалось, пошли прахом[1232].

Два самых спорных политических вопроса, унаследованных Лениным и его режимом, касались природы и формы рабочего контроля как такового, а также положения профсоюзов в социалистической экономике, движущейся в сторону полной национализации. Как мы видели, неясности со смыслом «контроля» обостряли взаимоотношения между управляющими и рабочими с того момента, когда Временное правительство в апреле 1917 года узаконило фабрично-заводские комитеты. В силу того что под контролем стали понимать уже не «надзор», а участие рабочих в управлении предприятием, некоторым заводам, которые иначе бы закрылись, удавалось продолжить работу в конце лета и осенью 1917 года. Декрет Совнаркома 11 ноября 1917 года многие восприняли именно как подтверждение такой трактовки, но его смысл был неоднозначным. Формально он учреждал рабочий контроль на всех предприятиях, в банках, кооперативах и аналогичных учреждениях. Кроме