Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

границу в два этапа — в начале 1920- х и в начале 1930- х годов. Множество ювелирных изделий были переплавлены и проданы в таком виде, чтобы избежать обвинений в продаже награбленного. Некоторые исчезли в неизвестном направлении.

Как предотвратить эти хищения я пока не понимал и ломал голову. Мне позарез нужны для попытки предотвратить разбазаривание ценностей свои надежные соратники. Одному мне это просто не по силам. Даже если я проникну в здание Гохрана и обезврежу часовых, я не Геракл, чтобы перетаскать все ценности и вывезти их (на чем и куда?).

За раскрытие первого дела я получил устную благодарность и, договорившись назавтра заняться поиском «Упаковщика», домой я возвращался в сумерках, и Москва в это время была хуже ночи. Днём на неё ещё падал свет, и в этом свете всё выглядело как общая беда, за которую никто не отвечает: очереди, мокрые мостовые, лошадь, брошенная у тумбы, витрины, забитые досками. А в сумерках город становился узким. Фонари горели через один, и между ними лежали такие провалы, что идти приходилось придерживаясь стены, а в подворотнях стояла тишина — не пустая, а выжидающая.

Я шёл быстро, но не бежал: бегущего здесь догоняют. Револьверы у меня были в карманах пальто, и я всю дорогу держал ладони поверх них, как держат на холоде, за что меня один раз чуть не приняли за пьяного.

До дома оставалось метров двести, когда я почувствовал опасность, исходящую из одной подворотни.

Не увидел — почувствовал. Там, у стены, кто-то стоял, и этот кто-то переступил с ноги на ногу. Такие звуки в сумерках слышишь шестым чувством.

Из темноты навстречу мне шагнули двое.

Они вышли не бегом, а спокойно, как хозяева, и встали так, что один был чуть впереди, а второй — вполоборота, чтобы перекрыть мне тротуар. У обоих в руках были ножи. Не финки, не тесаки — обычные кухонные, с деревянными черенками, и почему-то от этого было хуже: тот, кто идёт на человека с кухонным ножом, идёт не убивать, а пугать, и потому режет, не думая.

Первый был в кепке и драном пальто с поднятым воротником. Второй — помоложе, в поддёвке, и у него была в руке ещё верёвка.

— Стоять, хлопчик! — сказал первый, и в голосе не было злобы, только привычка.

Я остановился.

— Снимай с себя всё, — продолжил он, кивая на моё пальто. — Сапоги хоть у тебя и дрянь, но тоже снимай. Домой в исподнем пойдёшь, ещё не зима, не замёрзнешь.

Второй, тот, что с верёвкой, засмеялся коротко и сказал:

— Ты глянь, пальтецо-то. Это где ж такое выдают?

— В конторе выдают, — ответил я. — Служебное.

Он не сразу понял. Переспросил:

— В какой конторе?

Я расстегнул пальто — медленно, чтобы они не дёрнулись, — и вытащил револьверы.

В сумерках это выглядело так, будто у меня выросли ещё две руки. Оба они отлично слышали щелчок взвода, и оба хорошо знали этот звук — не по кино, а по Гражданской, у кого она была.

— Ну что, суки, — сказал я, — сапоги придётся снять вам.

Я не кричал. Говорил ровно, потому что ровный голос на таком расстоянии страшнее крика: кричащий человек боится, а значит, ещё не решил.

— Ножи бросьте к моим ногам и стойте смирно. Стреляю без предупреждения.

Они стояли.

Я видел, как у первого пальцы на черенке побелели, а потом — как они расслабились. Он всё-таки думал полсекунды. Я прямо видел, как эта мысль шла у него в голове: "Нас двое, фраерок один, я успею, если его отвлечь, заболтать.

Не успел бы. Но это знал я, а он заблуждался в моей реакции.

— Брось, Митька, — сказал он тихо, не поворачивая головы. — Брось, тебе говорят.

— Да я…

— Брось.

Ножи легли на мокрый булыжник, один поверх другого, и верёвка — в лужу рядом.

— Сапоги, — напомнил я.

— Да ты что, в самом деле…

— Сапоги.

Первый стащил свои — они были ему велики, — и поставил рядом. Второй, Митька, стянул обувь и остался стоять в портянках, и в сумерках его ноги казались голыми.

Я подошёл, придерживая их на прицеле, и отбросил ножи носком сапога в сторону. Потом посмотрел на первого.

— Кого ещё ждёте?

Он молчал. Молчал правильно, но не потому, что был смелый, а потому, что решал, чем откупиться.

— Ночь, подворотня, двое с ножами и верёвкой, — сказал я. — Это не просто случайный грабёж, а грабеж по предварительному сговору.

— Слушай, начальник…

— Так кого вы здесь поджидаете? Спросить у тебя по плохому, или сам скажешь?

Он молчал. Я поднял револьвер ровно на уровень его лица, и он сказал:

— На Трубной. Мужик в кассе служил.

— В какой кассе?

— Я не знаю, в какой! — впервые повысил он голос. — Нам сказали: кто-то в конторе, деньги в портфеле носит. Хоть у тебя руки пустые, но от безделья решили тебя немного пощипать, фраерок.

— Кто сказал? — спросил я.

— Да я почём знаю, — пробормотал первый. — Сказали на площади.

— На какой площади?

Он поднял глаза, и в них было уже не страх, а что-то похуже — соображение.

— На Сухаревке, начальник. Где ж ещё.

Я не арестовал их сразу. И это было единственное решение, которое я до сих пор не могу себе до конца объяснить.

По уставу — вязать обоих и вести в Управление, писать рапорт до полуночи, а завтра с утра допрашивать, кто у них на Сухаревке «сказал». Красиво, правильно, и совершенно бесполезно: два пустых дурака с кухонными ножами назавтра расскажут следствию ровно то же, что рассказали мне сейчас, — «сказали на площади» и «мы не знаем, кто». Имя, которым с ними говорили, они не назовут, потому что не знают, а если знают — не выдадут сами, иначе их в камере за это порешат. И они это знают.

А ещё я подумал о сестрёнках. Двести метров до дома, за этой подворотней ждут девчонки, у которых ужин — хлеб с варёной картошкой и голодный блеск в глазах.

— Теперь выворачивайте карманы.

Митька быстро закивал и оба выполнили мой приказ. В качестве трофея кроме новых сапог мне достались три сотни червонцами, которые я сунул в карман, убрав свои револьверы в кобуры.

В этот момент тот, что постарше, из рукава выхватил узкое жало «финки», я шагнул влево и вперед, пропуская его руку мимо, ударив внутренним ребром ладони со стороны большого пальца по прямой траектории вперёд. Такой удар называется хайто-ути. Ключевая особенность удара хайто-ити или же по другому хайто-учи — сильное сгибание большого пальца внутрь, почти до прижатия к ладони,