Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

— Дерзкий.

— Дерзкий. Но четырнадцать тел в мусоре искать догадался не Матюшин. Следовательно и старшим по этому делу должен быть Петров. Он вроде как с высшим образованием?

— Единственный из всех сотрудников МУУРа, причем знает два иностранных языка и один мертвый. В смысле, не мертвецов, а латинский, так как на этом языке больше нет разговаривающих народов. Это мне товарищ Саушкин пояснил. Латынь изучали юристы и врачи.

Николаев перевёл взгляд на другого подчинённого:

— А вы что скажете, Смирнов? Дом на Шаболовке ранее в разработке не проходил?

— Не проходил, Иван Николаевич. Участок числится за неким Брусникиным, но по бумагам он там не живёт с позапрошлой зимы. Соседи говорят, дом сдаётся.

— Сдаётся — значит, ищите, кому. Чтобы к утру у меня на столе был список жильцов домов по этой улице и всех, кто этот дом в последние два года навещал. Понятно?

— Так точно.

— И ещё, Панов. Рынки начинай проверять немедленно. Пусть Петров с Матюшиным идут по рынкам, как он и предложил, — но в стороне, на подхвате. Если поймаем продавца, брать его будут наши опытные люди, а не стажёры с философским дипломом.

— А если он их сам вычислит и постарается взять, а он, поверьте мне на слово, и медведя заломать в состоянии?

— Тогда, — Николаев поднялся, — и поговорим. Глаз с них обоих не спускайте. Но чтобы каждый шаг был мне известен, а не как сегодня: сообщение о четырнадцати трупах я получаю в конце дня, за пять минут до окончания планёрки.

Панов вздохнул:

— Есть, Иван Николаевич.

— И вот что ещё, Алексей Петрович, — Николаев уже стоял у карты города. — Петров верно рассудил, что убийца боялся таскать тела. Но тогда и с рынков он не сразу начал. Первый раз он пришёл туда за покупателем, а второй — уже за следующим. Значит, между первым и вторым трупом был промежуток, и в этот промежуток он где-то жил. Так что Петров правильно предложил начать с тех, кто проживал рядом с этим заброшенным домом на Шаболовке в прошлом году. Главное, что бы этот душегуб не съехал оттуда, а вынос трупов действительно приведет его к этим мыслям.

— Слушаюсь.

— Иди. И стажёров своих не бросай одних ни на минуту.

На утро следующего дня меня сразу вызвали в кабинет Панова.

Тот стоял у стола с бумагами. Рядом находился Матюшин, вошедший незадолго до меня.

— А, Петров, — оторвался от изучения бумаг Панов, — проходи. Я тебя вызвал, чтобы узнать какие мысли родились за прошедшую ночь по поводу найденных тел? Может, что-то требует особого внимания?

— Товарищ Панов, — начал я, — в ходе осмотра места захоронения и опроса жителей близлежащих домов нами установлены два момента, на которые мы полагаем следует обратить внимание. Первый касается верёвок. На всех мешках с Шаболовки одинаковая верёвка. Не пеньковая, не бельевая — из тех, что продают на рынке для сбруи.

— Уже проверили?

— Проверил Матюшин. Он же первый и заметил, — я чуть кивнул на напарника. — Арсений, скажи.

Матюшин, немного оторопев от такой учтивости, доложил:

— На рынке у Покровских такой верёвкой конюшенные торгуют. Продают на метры, а кто купил хрен узнаешь, покупателей тьма.

— Значит, продавец лошадей и верёвку приносит, — заключил Панов. — Что второе?

Я положил на стол листок:

— Соседка из дома напротив, гражданка Кравцова, показала: прошлым летом видела, как во двор Шаболовки, двадцать четыре, заходил мужчина в кожаном фартуке и с недоуздком в руке. Она ещё подумала — что за кузнец без кузницы.

— Почему сразу не сказала?

— Говорит, тогда не спросили.

Панов помолчал, потом поставил на листке галочку:

— Хорошо. Идите по рынкам, но без самодеятельности. И, Петров…

— Слушаю.

— В следующий раз, прежде чем запрещать вынос тел, сначала докладывай мне. Даже если ты прав. Особенно если прав.

— Есть. — затем я достал изготовленную из сыромятной кожи кобуру на ременной шлейке и положил ее на стол перед Пановым. — До поздна вчера дома мастерил, — затем распахнул свое пальто, продемонстрировав подвешенные на ремнях кобуры с револьверами под мышками — А вот так они должны крепиться. Вы только в кобуру сразу револьвер свой вложите, чтобы кожа, высыхая, приняла форму оружия. Она как перчатка обожмет револьвер.

— За кобуру спасибо. А теперь, возвращайтесь к своим обязанностям.

Матюшин, уже в дверях, пробурчал себе под нос: «Философ…» — но так, чтобы я слышал. Я услышал, но ничего не ответил.

Панов же задумчиво примерил на себя кобуру и, поразившись смекалке, проявленной новичком, невольно подумал, что парня похоже придется через месяц после окончания испытательного срока повысить в должности. Основу угрозыска в самом начале его пути составляли вчерашние крестьяне, рабочие и гимназисты, — далекие от сыскного дела люди, которые к тому же приходили на службу в 15–17 лет. Бывших царских полицейских, сотрудников уголовного сыска, брали на службу неохотно и Саушкин был редким исключением. Этот Петров как то обмолвился, что милиции просто необходима своя школа и Панов был согласен с этим утверждением. Потому он и взял лист бумаги и на имя начальника Управления стал писать Рапорт о рассмотрении в наркомате вопроса о создании школы милиции с привлечением в качестве преподавателей в ней старых сыскарей, которые в отличие от жандармов революционеров не преследовали.

Глава 6

Николаев поднялся из-за стола, прошёлся вдоль карты города и остановился напротив Петрова.

— Петров, ну какой из тебя крестьянин? — сказал он почти с сожалением. — Даже если мы, как ты предлагаешь, тебе бороду с усами наклеим, всё равно на твоём лице гимназия вместе с институтом написаны. А крестьяне хорошо если читать умеют. Нет, покупателем будет Матюшин. Да и руки у него трудовые, мозолистые. Вот ему бородёнку пожиже и приклеим. А ты со стороны за напарником своим присмотришь.

Я украдкой взглянул на свои руки. Пальцы длинные, ногти ровные, без единой заусеницы. На рынке такой рукой и за товар браться не станут — сразу видно: не тот человек лошадь пришёл смотреть. Николаев был прав, и это раздражало куда больше, чем следовало бы.

Начальник заметил, что хотя Петров не стал спорить, но что-то в его лице дрогнуло — то ли обида, то ли сомнение.

— Товарищ Николаев, — начал я, — я не о том, что мне приманкой быть приятнее. Я о том, что Матюшину нельзя одному идти.

— Это почему же? — Николаев прищурился.

— Потому что он не сможет торговаться до конца. Настоящий крестьянин при виде лошади за два часа с ценой