Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

уже подходя к дому, Комаров как-то механически и словно заученно, как какой-нибудь школьный стих, произнес:

— Кобылка моя владимирская, чистых кровей. И пашпорт на это имеется, не сумлевайся, все чин по чину. А сделки ноне надобно по закону свершать, дабы власть не раздражать и особливо не беспокоить господ-товарищей милицейских. И чтобы у тебя бумага была на покупку, а у меня, стало быть, на продажу. Иначе поведешь купленную кобылку по городу, а к тебе р-раз, и милицейский с вопросом: «А где ты, братец, кобылу взял?» — «Купил», — скажешь ты. «А документ, ну там, или купчую предъявите-ка! И пашпорт на нее где?» — потребует он. А никакого документа на кобылу у тебя, брат ты мой, и нету. Запросто ведь могут подумать, что лошадь твоя ворованная, стало быть, ты — самый натуральный конокрад. Ну и заберут тебя в кутузку без всяких разговоров, а лошадь отберут. И поди потом доказывай, что она тобою честно и за деньги приобретенная. Таков тутошний порядок, брат. Столица расейская, сам понимать должон.

Дома их встретила жена Василия, с длинным серым унылым лицом и потухшим взглядом. Она молча кивнула гостю на его «здрасте» и выжидающе уставилась на мужа. В другой комнате кто-то тихо разговаривал и копошился. Верно, дети.

— Проходи, Федот, располагайся, — произнес Комаров и отодвинул от стола стул с высокой спинкой. — А ты что стоишь? — строго обратился он к жене. — Закуски нам сваргань. Живо!

Сам полез в шкаф, скрипнул дверцей и достал нераспечатанную бутылку водки. Торжественно сорвал сургуч, поставил на стол, сел.

Вернулась жена. Выставила на стол тарелку с солеными огурцами, вареный картофель в чугунке, квашеную капусту в металлическом блюде, зеленый лук на клочке газеты, соль в небольшой стеклянной миске и два граненых стакана.

— Ступай, погуляй с детьми покуда, — приказал ей Комаров, и она безропотно подчинилась.

Когда хлопнули в сенях двери, Василий Иванович разлил водку по стаканам, пододвинул поближе к гостю закуску:

— Ну что, обмоем нашу сделку?

— А сперва эту самую сделку надобно совершить, — заметил гость, поглядывая на почти полный стакан водки.

— И то правда, — согласился Комаров. — Это мы сей момент. — Он отошел к комоду за спиной Семена и стал в нем рыться. — У меня и купчая загодя приготовлена, так что мы одним махом сделку оформим. Раз — и квас! — добавил он и мелко засмеялся. — А потом на базаре штемпель получим.

В этот момент жену душегуба во дворе ловко связали, успев вставить ей в рот тряпку и трое из розыска приготовились к штурму избы.

Какое-то время Василий Иванович усиленно копошился в комоде, что-то приговаривая. Гость же делал вид, что безмятежно смотрит в окно, сам же в отражении следя за действиями хозяина.

Комаров достал из верхнего ящика комода тяжелый сапожный молоток и покосился на покупателя. Тот сидел смиренно и от безделья пялился в окно. Комаров, крадучись, почти вплотную подошел к нему и неожиданно гость резко обернулся с револьвером в руке, который подрагивал от напряжения вместе с рукой.

Распахнулась входная дверь и ворвались трое незнакомцев, все с оружием в руках. А у одного по Нагану в каждой руке!

Этот, что с двумя стволами и говорит:

— Вовремя мы, похоже в гости пожаловали. Он уже нашего Арсения на тот свет приготовился отправить. Отдай молоток, злыдень!

Комаров разжал руку и молоток чуть не расшиб ему плечо, упав за спиной:

— Товарищи! Тут какая-то ошибочка вышла! Мы тут с однополчанином сделку взаимовыгодную обмываем. Я ему лошадь свою продал.

Один из вошедших усмехнулся:

— А молотком ты наверное хотел сделку навечно закрепить!

Молодой добавил:

— Ничего, тебе за твоих прошлых покупателей лоб зеленкой однозначно намажут.

— Зачем мне лоб зеленкой мазать?

— Что бы пуля инфекцию не занесла. собирайся, душегуб, по тебе расстрельная статья плачет. Детишек только жалко, на них теперь все кому ни лень пальцем показывать будут. Таких как ты нелюдями зовут.

Глава 9

Наш кабинет с трудом вмещал всех. Четыре стола, сдвинутых попарно, сейф с отбитой эмалью, на подоконнике — чайник и свёрток с хлебом, который кто-то забыл с вечера.

Панов вошёл последним, положил на стол папку и не сел.

— Товарищи! — сказал он. — В связи с тем, что в вашей бригаде пополнение, с сегодняшнего дня у вас начинают служить два новых сотрудника: стажеры Тимофей Мовчан и Андрей Вислоус. Оба имеют огромный опыт военных действий, что просто необходимо на оперативной работе.

— А также, — Панов придавил папкой непослушный листок, — ввиду наличия ещё двух новых стажёров товарищ Саушкин согласился провести с вами ликбез о том мире, в котором вам придётся волей-неволей вращаться. Прошу, товарищ Саушкин. И не затягивайте: у вашей бригады через час выезд на кражу на Малой Бронной.

Саушкин вышел вперёд, и сразу стало видно: человек перед нами не из строевых, а из тех, кто умеет как преподаватель правильно подать материал. Он был в старом пиджаке, с аккуратно подстриженными усами, и держал в руке записную книжку, в которую не заглянул ни разу.

— Товарищи, — начал он, — начнём с главного, потому что об этом меня уже спрашивали. Слово «жиган» означает не «матёрый рецидивист», как думают некоторые, а скорее отчаянного налётчика, блатного, «жгущего» жизнь. Ещё остался термин «босяк». Босяки со временем сменили авторитетных Иванов, и босяками себя считают жиганы.

Он прошёлся вдоль стола.

— Но чаще в московской милицейской сводке вы скорее встретите вот что. Записывайте, я подожду.

Матюшин полез в карман за огрызком карандаша. Мовчан вынул блокнот, и я заметил, что страницы у него уже исписаны ровным, аккуратным почерком.

— «Блатной» — профессиональный уголовник, свой в воровской среде. «Гоп» или «гопники» — уличные грабители. Происхождение слова вам объяснят в Питере, но не поймите превратно: аббревиатура ГОП — «городское общество призрения», такие благотворительные организации создавались до революции. «Призрение» означало заботу и попечение, но в криминальной среде аббревиатура приобрела иной смысл.

Вислоус хмыкнул.

— И что, в Питере до сих пор так? — спросил он.

— В советское время там организовали «Городское общежитие пролетариата», — ответил Саушкин, не сбившись. — Оно в помещениях гостиницы «Октябрьская» на Лиговском проспекте, дома десять и двенадцать; до революции там же базировалось Городское общество призрения, бравшее под опеку подростков-беспризорников.

— Никак у товарища Саушкина там родня живёт, — сказал кто-то из угла, и в кабинете стало смешно. Саушкин не обиделся — дождался тишины.

— Общежитие предназначалось для рабочих и крестьян, приезжавших в Петроград из провинции на заработки, а также для безработных петроградских люмпен-пролетариев. О малолетних бродягах тоже не