Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

социальные реалии в сельской общине. Понятно, что в деревнях существовала градация доходов и богатства, однако, как показал британский социолог Теодор Шанин, распределение богатства внутри этого «неудобного» российского класса постоянно менялось[1208]. Как на личное, так и на коллективное процветание влияли браки, рождения, переселение крестьян в города. Многие кулаки прежде были бедняками или середняками. Положение середняков в районах, зависевших от ввоза хлеба, было сопоставимо с положением бедняков в районах с избытком хлеба. В любом случае при отсутствии доступа к деревенским архивам определение классовой принадлежности может опираться лишь на догадки. Но даже в этом случае невозможно точно выяснить, как приписанный статус соотносится с социальными ценностями. С политической точки зрения сам по себе акт жесткой социальной классификации был сопряжен с наделением социальных типажей, продиктованных идеологией, конкретной моралью. То же самое было верно и в отношении капиталистов с их «капризами и произволами». В промышленных районах, по крайней мере, некоторые «капризные» эксплуататоры были наряду со своими рабочими заинтересованы в том, чтобы их заводы продолжали работать. Короче говоря, определение классовой принадлежности в большей мере являлось неточным объяснением причин российского экономического кризиса, нежели политически полезным выявлением социальных различий.

Разумеется, многие промышленники и владельцы заводов относились к большевикам с презрением. После того как Ленин взял власть, у них не было причин оставлять свои предприятия открытыми. Впрочем, другие подходили к делу с точки зрения благополучия России. Еще сохранялась реальная возможность того, что пребывание большевиков у власти будет недолгим. Члены ВПК и Союза съездов представителей промышленности продолжали собираться на Литейном, 46, где они обсуждали возможности сотрудничества с новым режимом с целью обеспечения работы предприятий. В декабре 1917 года состоялась встреча Московского общества заводчиков и фабрикантов с представителями девятнадцати других городов, на которой обсуждались этот и связанные с ним вопросы[1209].

В этой ситуации ленинский режим пошел еще дальше, что некоторые историки считают образцом безрассудства, продиктованного идеологией[1210]. Они провозгласили учреждение рабочего контроля на всех промышленных предприятиях более чем с пятью наемными работниками, национализировали сперва Государственный банк, а затем и все частные банки страны и, наконец, 21 января 1918 года заявили о непризнании всех государственных долгов, включая государственные гарантии по всем внутренним займам, таким как «Заем свободы», выпущенный Временным правительством, а также долги иностранным государствам[1211]. Эти меры предпринимались в рамках общей экономической политики. Ее проводили в жизнь левые большевики: экономист Н. Осинский и юрист В. М. Смирнов.

Партийные работники Н. Осинский и В. М. Смирнов осознавали грандиозность стоявших перед ними экономических проблем. Они подчеркивали необходимость прагматизма для предотвращения окончательного краха экономики. Требовались не те меры, которых следовало бы ожидать при «нормальном» переходе к социализму. По сути, дефолт по огромному российскому национальному долгу являлся признанием финансового банкротства страны: риторика 1917 года становилась реальностью. Подобно тому, что происходит с капиталистической корпорацией, объявляющей дефолт, банкротство фактически расчищало поле, позволяя проводить экономическую реконструкцию при отсутствии такого препятствия, как бремя долгов, накопленных прежними режимами. Но что именно могло из этого выйти, было еще неизвестно.

В свою очередь, декрет об учреждении рабочего контроля был нужен для укрепления политической поддержки партии, но его основная задача заключалась в том, чтобы помешать владельцам предприятий заниматься распродажей своих активов. За несколько недель рабочие якобы создали новые комитеты более чем на 2100 крупных предприятиях, причем на каждых двух из трех этих предприятий насчитывалось более чем по 200 рабочих[1212]. Также ожидалось, что фабрично-заводские комитеты теперь смогут получить доступ ко всем ресурсам, еще контролировавшимся собственниками предприятий, включая финансовые, и использовать их, чтобы предотвратить закрытие предприятий. Собственно говоря, средства, необходимые для финансирования частного производства, обычно предоставляли в виде займов банки, как правило, требуя обеспечения в виде облигаций или акций. При отсутствии сотрудничества со стороны банков единственным источником финансирования оставалось государство.

Как мы видели, уже в июле 1917 года сами рабочие на заводах угрожали закрыть их двери, требуя национализации как единственного способа сохранить свои рабочие места. Теперь же десятки тех же самых комитетов в одностороннем порядке объявляли свои заводы «национализированными», порой, как в Саратове, при поддержке местных советов, порой просто в порядке «инициативы снизу». Так или иначе, это делалось в надежде на то, что предприятия, объявленные государственными, смогут получить необходимые им средства[1213]. В условиях наличия под рукой печатного станка в этом скрывалась явная опасность, как и в том случае, когда деньги выпускались в виде кредитных билетов. Совнарком призывал Московский совет проявлять «крайнюю осторожность». Все технические и финансовые вопросы, рассматриваемые как государственная поддержка предприятий, «национализированных снизу», следовало тщательно продумать заранее[1214].

Между тем Государственный банк отказался выделять деньги новому Совнаркому. Причем некоторые банковские работники даже начали широко освещавшуюся в печати забастовку с целью не допустить, чтобы это случилось. Возможно, Ленин полагал, что будет легко использовать средства Государственного банка так, как он прикажет, в том числе и для выдачи новых кредитов для финансирования производства. Поэтому нежелание Госбанка сотрудничать было серьезной угрозой для промышленного производства. Представители региональных банков выступали с предупреждениями о том, что местные кредитные рынки фактически перестают работать. В Казани, Ростове, Туле, Одессе и других городах местные банки начали выдавать займы в своих собственных деньгах, причем их стоимость, подобно стоимости рублей, печатавшихся в Петрограде, определялась только готовностью использовать их в качестве средств обмена[1215].

Обсуждение всех этих вопросов сопровождалось серьезной критикой, прозвучавшей на большом съезде представителей Московского промышленного района в начале декабря 1917 года. Делегации большевиков во главе с комиссаром Петроградского военно-революционного комитета С. В. Косиором и заведующим экономическим отделом Московского совета Е. М. Альперовичем пришлось выслушать свидетельства о развале экономики из уст целого ряда региональных специалистов. Обсуждение велось в похоронном тоне. Участники съезда один за другим говорили о «надвигающейся катастрофе», что уже стало обычным делом. Накануне заключения сепаратного мира с Германией у России не было плана проведения массовой демобилизации. Не было средств, и достать их было негде. («От кого?» — воскликнул один из делегатов.) Рубль резко обваливался, и, хотя режим только что объявил о «так называемой», как выразился экономист-меньшевик Л. Б. Кафенгауз, национализации всех банков, в реальности все свелось к захвату контроля над банковскими вкладами и запасами капитала, а вовсе не к созданию новой системы формирования капитала или разработке планов по его распределению.

Из-за отсутствия финансирования и ресурсов по всей стране продолжали закрываться предприятия. Продовольствия не хватало, рабочий контроль носил «хаотический» характер, спекуляция велась беспрепятственно, а рабочие самых нужных специальностей покидали города, «чтобы не остаться без куска хлеба». Получить помощь из-за рубежа было невозможно, так же как не было возможности собрать необходимые средства с