Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

декреты были встречены с энтузиазмом. На протяжении следующих недель крестьянские общины по всей России занялись их выполнением в соответствии с деревенскими традициями, так, как считали нужным. Во многих местах новые наделы прирезались к землям вернувшихся с фронта солдат и их семей. Кое-где даже землевладельцам не из числа крестьян, обрабатывающим свои небольшие имения, было позволено продолжать это делать. Все это не обходилось без многочисленных споров, но они, как правило, улаживались сохранившимися местными земельными комитетами, крестьянскими советами или местными судами[1203].

Эти и другие новые декреты, судя по всему, составлял сам Ленин, едва ли с кем-либо консультируясь. Подобно решению о проведении выборов в Учредительное собрание они в большей степени отражали его желание утихомирить вооруженную массовую оппозицию, нежели четкую и продуманную политику. Предпринимавшиеся на протяжении последних двух лет попытки делегировать полномочия на места очень быстро обернулись непредвиденными последствиями. Передача власти местным советам привела к появлению тысяч формальных обладателей властных полномочий в городах и сельских общинах. Поэтому главным было не то, кто владеет землей, а то, каким образом владеющие землей будут распределять ее плоды и как организовать эффективное снабжение хлебом, реквизированным новыми властями, тех, кто больше всего в нем нуждался.

Между тем захват власти большевиками отнюдь не привел к сокращению дефицита или к приостановке инфляции, для многих становившейся смертоносной, поскольку они лишались возможности приобрести резко подорожавшие товары первой необходимости. Новый режим укреплял хлебную и торговую монополии, однако черный и серый рынки по-прежнему подрывали и то и другое. В октябре — декабре 1917 года через руки частных торговцев на черном рынке могло проходить до 60 % всего зерна, невзирая на официальные увещевания и самые строгие и суровые наказания за нелегальную торговлю[1204]. Плохие урожаи, обусловленные прежними экспроприациями и тем, что крестьяне питались посевным зерном, ставили под удар будущие хлебозаготовки. Адекватное снабжение населения хлебом — прежде это слово служило метафорой нужды, теперь же оно стало синонимом пищи как таковой — оставалось огромной проблемой. Корни этой проблемы, как полагали партийные идеологи, лежали в не до конца изжитых идеях частной или общинной собственности, а также в институтах и традициях коммерческого рыночного обмена. Однако, как мы знаем, частично коммерциализированная российская аграрная экономика в практическом плане укрепляла автаркические тенденции, присущие хлебопроизводящим деревням в глубинке, расположенным вдали от крупных городов и железнодорожных узлов. Более того, в отличие от земли, хлеб был не только проблемой, все еще ожидавшей решения в плане материальных потребностей и эмоциональной уязвимости, но и проблемой, которая грозила новыми хлебными бунтами, отличавшими Февральскую революцию от захвата большевиками государственной власти в октябре 1917 года.

Так или иначе, обещания хлеба в таких губернских центрах, как Нижний Новгород, все чаще были пустыми словами. Согласно всем свидетельствам, положение в других крупных городах на протяжении первой зимы большевистской власти тоже становилось все более отчаянным. Запасы зерна в Москве и Петрограде сильно недотягивали до уровня, необходимого, чтобы обеспечить снабжение населения хлебом по жалкой норме, составлявшей полфунта в день. На поставках сильно сказывался продолжавшийся кризис железнодорожного транспорта.

Осенью 1917 года большевики полагали, что сумеют укрепить хлебную и торговую монополии. Новые декреты подтверждали, что частная торговля остается под запретом. Только власти имели право распоряжаться реквизированным и конфискованным зерном. Кое-где от всех владельцев частных продуктовых лавок потребовали сдать ключи; в других местах такие лавки продолжали работать. На протяжении зимы дырявая сущность обеих монополий лишь стала более заметной, поскольку крестьяне утаивали новый урожай. Масштабы нелегальной частной торговли возрастали. Цены взлетели до небес[1205].

Национализация снизу, рефинансирование производства сверху, аннулирование долгов

Большевики, придя к власти, взяли на себя ответственность за обеспечение дальнейшей работы казенных заводов и предотвращение закрытий частных предприятий, чья продукция тоже была необходима для благосостояния страны. Понятно, что это подразумевало и контроль над тем, каким образом Государственный банк распоряжался своими средствами. Кроме того, новым властям предстояло решить, какую роль отныне должны играть частные банки, непосредственно участвующие в капитализации промышленного производства.

25 октября 1917 года петроградские банки около полудня начали закрываться. Они оставались закрытыми 26 октября, а на следующий день объявили, что будут открываться только на те часы, когда будет открыт и сам Госбанк. Со счетов разрешалось снимать не более 10 тыс. руб. 30 октября банки закрылись снова, на этот раз из-за беспорядков и стрельбы на улицах. Чеки, выписанные на Госбанк, не принимались. Каждый частный клиент мог снять не более 3 тыс. руб. в день. Многие запросы оставались неудовлетворенными. В последующие дни и до конца ноября 1917 года банки в большинстве мест открывались лишь время от времени и осуществляли только срочные операции. Из-за ограничений на снятие денег промышленники и коммерсанты остались без требовавшихся им средств. Российские коммерческие круги пребывали в крайнем беспокойстве, если не в откровенной панике. Вообще по всей стране наблюдалась все более заметная нехватка денег. В ноябре Одесса и некоторые другие города начали выпуск собственных денег. Сами банки не оставляли большевикам выбора и вынуждали их взяться за сложное дело реорганизации государственных финансов, несмотря на отсутствие планов и хотя бы четкого понимания того, как это сделать[1206]. Выполнение задачи еще сильнее осложняла большевистская риторика. Несмотря на то что никакого народного восстания в октябре 1917 года не было, в «Декларации прав народов России» было провозглашено, что Октябрьская революция рабочих и крестьян прошла под знаменем освобождения в соответствии с «классовой принадлежностью». Революция освободила крестьян от власти угнетателей-помещиков и кулаков, солдат — от власти самодержавных офицеров, а рабочих (что было наиболее важным с точки зрения государственных финансов) — от «капризов и произвола капиталистов»[1207].

Экспроприация этих капиталистов с их «капризами и произволом» с помощью классовой борьбы, само собой, была прописана в генах большевистской идеологии. Однако существовали очевидные причины, в силу которых озабоченность Ленина вопросом удержания власти вынуждала его к благоразумию и осторожным шагам, невзирая на агрессивную риторику. На тот момент в стране не имелось ни административного органа, ни кадров, способных на решение такой масштабной задачи, как национализация, объявленной невзирая на то, что «экспроприация» нынешних владельцев, управляющих и инвесторов могла лишь еще сильнее повредить экономике, и без того находившейся на грани краха. Очернение собственников и управляющих как «капиталистов» предполагало, что присущая им склонность к эксплуатации важнее их технического и управленческого опыта. Было проще думать, что «любая кухарка может управлять государством», как якобы заявил Ленин, чем полагать, что любая кухарка способна управлять современным промышленным предприятием.

Столь же нелепое разделение крестьян на жестко заданные категории «бедняков», «середняков» и «кулаков» аналогичным образом искажало