Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

после кончины Карамзина в 1826 году поспешил опубликовать мемуары о нем[1429]. По словам Греча, Карамзин якобы доверительно рассказывал ему о днях, непосредственно предшествовавших отъезду в Европу и о своих сильно охладевших к тому моменту отношениях с обществом московских мартинистов: «Я был обстоятельствами вовлечен в это общество в молодости моей и не мог не уважать в нем людей, искренно и бескорыстно искавших истины и преданных общеполезному труду. Но я никак не мог разделить с ними убеждения, будто для этого нужна какая-либо таинственность, – и не могли мне нравиться их обряды, которые всегда казались мне нелепыми. Перед моею поездкою за границу я откровенно заявил в этом обществе, что, не переставая питать уважение к почтенным членам его и признательность за их постоянное доброе ко мне расположение, я, однако ж, по собственному убеждению, принимать далее участие в их собраниях не буду и должен проститься. Ответ их был благосклонный; сожалели, но не удерживали, и на прощанье дали мне обед. Мы расстались дружелюбно. Вскоре затем я отправился в путешествие»[1430].

И по сей день, за отсутствием иных документов, сомнительные «мемуары» Греча успешно кочуют из одного сочинения в другое. При этом почему-то не вызывает удивления тот странный факт, что во всех своих публикациях о якобы «близких отношениях» с Карамзиным Греч очевидным образом путает даты карамзинского путешествия, утверждая, что оно имело место «в 1789–1791 годах» (?)[1431]. Человеку, не знающему или забывшему, что «путешественник» вернулся из Европы уже летом 1790 года, согласимся, трудно верить, как мемуаристу.

Однако даже Ю.М. Лотман, в других случаях добросовестный до дотошности, охотно и обильно цитирует «мемуары» Греча и спешит поставить на этом точку: «Самый простой и безболезненный вид разрыва (Карамзина с масонами – А.К.) был отъезд. Тем более что планы путешествия Карамзин строил давно, и эти планы были известны в масонской среде и даже, видимо, первоначально одобрялись…»[1432] Остается признать, что большинство исследователей карамзинского вояжа, ставшего поистине культовым в нашей литературе, так или иначе согласились с магистральной версией отъезда Карамзина: «разошелся с масонами и на собственные деньги отправился путешествовать».

Однако при таком подходе остается совершенно необъяснимым тот факт, что за всё время своего длинного путешествия по Германии, Швейцарии, Франции и Англии Карамзин практически ничего не писал в Россию — ни родным братьям Василию и Федору, ни сестре Екатерине (в замужестве Кушниковой), ни самым близким друзьям. А объяснение этому, на наш взгляд, предельно просто: еще перед отправлением в Европу, между Карамзиным и его близкими было договорено, что он не будет писать из-за границы; более того, Карамзин просил не писать к нему самому.

Единственной, кто попытался игнорировать эту странную договоренность была, судя по всему, по-матерински любившая и опекавшая Карамзина Анастасия (Настасья) Ивановна Плещеева[1433]. Когда в июле 1790 года (т. е. спустя четырнадцать месяцев после отъезда Карамзина в Европу) она, ранее безуспешно писавшая ему за границу и не получавшая ответов, узнала, что тот объявился в Лондоне и готовится к возвращению в Россию, отправила ему гневное письмо: «Я уверена и уверена совершенно, что проклятые чужие края сделали с тебя совсем другого: не только дружба наша тебе в тягость, но и письма кидаешь, не читая! Я в том столько уверена, как в том, que j existe (что я существую. – франц.), потому, что с тех пор, как ты в чужих краях, я не имела удовольствия получить не единого ответа ни на какое мое письмо..»[1434].

И это писала Плещеева, которой (вместе с ее мужем Алексеем Александровичем) Карамзин впоследствии и посвятил свои «Письма русского путешественника» – да еще с надписью: «Вам писано – вам и посвящаю»! Похоже, прав литературовед В.В. Сиповский насчет того, как именно задумывались, а потом были положены на бумагу «Письма русского путешественника»: «Можно предположить, что Карамзин, занося свои впечатления в записную книжку, вел «заглазную беседу» со своими друзьями…»[1435]

Однако отсутствием взаимной переписки с близкими людьми странности карамзинского путешествия не исчерпываются. Исследователи и комментаторы настойчиво продолжают отгонять от себя еще одну простую мысль: каким образом, бросивший литературный труд у Новикова, отставной поручик Карамзин смог позволить себе многомесячное заграничное турне по Европе на те небольшие деньги, которые он смог выручить от продажи брату Василию своей доли отцовского наследства? К тому же, основную часть этих денег – и это доказано – Карамзин получит от брата лишь несколькими годами позже, в 1795 году, и, кстати, известно, как потратит – на помощь бедствующей семье своих друзей Плещеевых! Об этом он тут же сообщит старшему (на пятнадцать лет) брату Василию, которого всю жизнь боготворил и называл только на «вы»: «Я, получив от вас деньги, по долгу сердечной дружбы, обязан отдать их Алексею Александровичу, который имеет в них нужду. Странно было бы для всех, знающих связь мою с его домом, если бы я поступил иначе»[1436].

Напомним, что не приносящее особого дохода отцовское имение Знаменское было, согласно завещанию, разделено между тремя сыновьями от первого брака – Василием, Николаем и Федором. Поэтому особенно забавным выглядит утверждение М.П. Погодина, что Карамзин употребил на путешествие «часть полученных денег» от продажи брату своей трети отцовского наследства[1437].

Если еще чуть-чуть углубиться в рассмотрение финансовой стороны карамзинского турне, то обращает на себя внимание и тот факт, что путешественник, по-видимому, начал испытывать материальные затруднения уже через пару месяцев после начала своего, продлившегося в итоге четырнадцать месяцев, вояжа – а именно в Саксонии. Сохранилось письмо к Карамзину его оставшегося в Москве друга – А.А. Петрова, который, получив письмо от Карамзина из Дрездена (не дошедшее до нас[1438]), направил ему ответное письмо в Женеву, где, как справедливо полагали карамзинские друзья в Москве, тот непременно должен был остановиться. В письме Петрова, в частности, говорилось: «Ты жалуешься, что всё, примечания достойное, что ты видел, стоило тебе денег. Пожалуй, уведомь, в каких обстоятельствах твой кошелек, и не должен ли ты больше издерживать денег, нежели прежде думал?»[1439] Судя по всему, дрезденский «сигнал» от Карамзина, полученный через Петрова (об этом единственном письме за весь вояж 1789 года еще пойдет речь), был воспринят «московскими друзьями» Карамзина правильно, и уже в Швейцарии его финансовое положение вполне стабилизировалось.

Между тем, представляется глубоко неверной и точка зрения, согласно которой молодой Карамзин отправился в Европу «с заданием от масонов». Известно, что в иерархии московских мартинистов он имел невысокий статус «брата», полученный