Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Неаполе. М.: Независимая газета, 2002.– 512 с.

Кара-Мурза А.А. Знаменитые русские о Риме. М.: Независимая газета, 2000.– 472 с.

Кара-Мурза А. А. Знаменитые русские о Флоренции. М.: Независимая газета, 2000.– 352 с.

Кара-Мурза А.А. Что такое российское западничество? Размышления участника конференции // Полис. Политические исследования, 1993, № 2. С. 90–96.

Ло Гатто Э. Борис Зайцев И Зайцев Б. Звезда над Булонью. М.: Русская книга, 1999. С. 545–551.

Раздел пятый

Философское краеведение

Швейцарские странствия Николая Карамзина (1789–1790)

Предисловие

Европейское путешествие молодого Николая Михайловича Карамзина, известное нам, главным образом, по его знаменитым «Письмам русского путешественника»[1395], продлилось около четырнадцати месяцев: с мая 1789 года по июль 1790 года. «Швейцарский период», безусловно, занял в этом турне центральное место: в Швейцарии Карамзин пробыл около семи месяцев – с начала августа 1789-го до начала марта 1790-го. Для сравнения: в Германии он провел менее двух месяцев, во Франции около трех с половиной, в Англии около двух с половиной месяцев. Судя по всему, главным пунктом пребывания Карамзина в Европе изначально намечалась Женева: здесь «русский путешественник» прожил долгие пять месяцев – со 2 октября 1789 года по 1 марта 1790 года, делая лишь небольшие «вылазки» по окрестным местам.

Согласно авторитетному мнению Юрия Михайловича Лотмана (1922–1993), «путешествие, если судить по характеру интересов Карамзина в 1780-е годы, задумывалось как некая дуга с двумя основными точками опоры: Швейцарией и Англией»[1396]. Эти две страны, разъясняет далее ученый, «как бы олицетворяли для Карамзина две возможности развития человечества, между которыми колебались симпатии Карамзина в то время, когда он готовился к путешествию… Патриархальности Швейцарии противостоял идеал “просвещенности” – Англия. В конечном счете, это была антитеза общественных устремлений Руссо и Вольтера. Карамзин испытал сильное влияние и того и другого, и желание произвести “следствие на месте” над идеями двух апостолов Просвещения XVIII века было одной из побудительных причин путешествия»[1397].

Действительно, во второй половине XVIII века «швейцарский миф» стал важным элементом русского отношения к Европе. Швейцария предстала в отечественной культурной традиции «некой парадигмой, которая тревожила российское сознание необычайностью своей природы и кажущейся идеальностью своей судьбы» и служила россиянам чем-то вроде «нравственно-политического “зерцала” в котором отражались социокультурные мечтания и утопические проекты русской общественной мысли. Картины сказочной земли справедливости, таинственного Беловодья народных религиозных преданий, где “мужички-то все богаты”, подспудно проецировались на реально существующую страну»[1398].

В этом контексте, именно Николай Михайлович Карамзин (1766–1826), по справедливому замечанию современной исследовательницы русских вояжей в Швейцарию, «без сомнения, сыграл ключевую роль в зарождении русского “паломничества” в Швейцарию и надолго определил парадигму восприятия этой страны русскими путешественниками… Практически все описанные Карамзиным достопримечательности и природные красоты, а также его маршруты – всё это вскоре станет “хрестоматийным” и в некотором роде обязательным для посещения россиянами, а его размышления и переживания превратятся для последовавших за ним путешественников в некий духовный vademecum, с которым они будут сверять свои впечатления»[1399].

Что же касается самого Карамзина, то «воспоминания о Швейцарии и интерес к швейцарской теме – как с литературной, так и с нравственно-политической точек зрения – будут сопровождать кумира просвещенной молодежи и придворного историографа всю жизнь»[1400].

Исторический контекст: Россия и Европа

Во второй половине XVIII века Российская Империя была активно вовлечена в бурные общеевропейские трансформации политической и культурной жизни. Особую роль в пестрой череде событий сыграла Семилетняя война (1756–1763), в годы которой Россия во многом определяла судьбы Центральной Европы. По точному замечанию Василия Васильевича Сиповского (1872–1930), одного из самых профессиональных исследователей жизни и творчества Н.М. Карамзина, «почти шесть лет прожили за границей русские дворяне, служившие в полках Елизаветы (императрицы Елизаветы Петровны – А.К.)»: «Они увидели совершенно новую жизнь, в которой чувствовалось тогда культурное движение; они присматривались к этой жизни и многое принесли на родину из чужих краев»[1401].

Характерно в этой связи умонастроение одного из интеллектуальных лидеров того, предкарамзинского, поколения, молодого Андрея Тимофеевича Болотова (1738–1833), который, прослужив несколько лет в покоренном русскими Кенигсберге, так описал свое прощание в 1762 году, году восшествия на престол императрицы Екатерины II, с этим немецким городом: «Прости, милый и любезный град, и прости навеки! Никогда, как думать надобно, не увижу я уже тебя боле! Небо да сохранит тебя от всех зол, могущих случиться над тобою, и да излиет на тебя свои милости и щедрости. Ты был мне полезен в моей жизни, ты подарил меня сокровищами бесценными, в стенах твоих сделался я человеком и спознал самого себя, спознал мир и все главнейшее в нем… Слеза горячая, текущая теперь из очей моих, есть жертва благодарности моей за вся и все, полученное от тебя! Прости навеки!»[1402]

«Манифест о вольности дворянства», задуманный Елизаветой, изданный Петром III и подтвержденный Екатериной, разбросал по всей России десятки тысяч энергичных дворян, которые ранее бывали в родных гнездах лишь наездами: «Возвращаясь на родину уже не с тем, чтобы умирать на покое, а для того, чтобы жить в свое удовольствие, они легко увлекались всем, что могло хотя до некоторой степени поддержать ту культурную атмосферу, в которой они были приучены жизнью в умственных центрах»[1403].

Как это всегда бывает, убыстрение общественного развития порождало социальную и интеллектуальную дифференциацию и даже политическое напряжение, пусть на первых порах и неявное: «Русское общество очень заметно раскололось на две половины, враждующие одна с другою: Петербург и Москва были центрами враждующих лагерей; французское влияние, с одной стороны, и немецко-английское, с другой, – вот две столкнувшиеся силы. Императрица, с ее верой в просвещенный абсолютизм, – и молодое русское общество, выходящее на самостоятельный путь, без всяких помочей, своими силами, – вот враги, культурная борьба которых заполнила конец XVIII века»[1404]. По сути, речь шла о конкуренции двух возможных для России «стратегий прогресса»: властно-контролируемой, идущей с самого политического «верха» – или более спонтанной, идущей от прорастающей «снизу» гражданской просвещенности. Что нужнее и возможнее: постепенное окультуривание «политики» – или, напротив, отвердевание в политической культуре нравственных гуманистических императивов?

Самобытная, свободолюбивая мысль просыпающейся к общественной жизни русской провинции ориентировалась в последней трети XIX века на Москву и ее мозговой центр – Московский университет. Среди интеллектуальных лидеров «московской партии» выдвинулись два талантливых человека – перебравшийся в Москву в 1779 году литератор и издатель Николай